– Я советовала тебе никогда не упускать меня из виду, – процедила Калей.
Лицо ее наполовину скрывалось в тени, наполовину освещалось светом далекого факела.
Амир протестующе вскинул руки:
– Я-то не упускал. Куда ты ходила?
В ее глазах плясали огоньки, как если бы их ковали в пещерах Уст в Иллинди. Волосы были собраны на затылке в косу, оставляя открытым лоб; между глазами образовалась складка, выдававшая скрытый под маской спокойствия гнев. В этом темном коридоре Амир в первый раз всерьез испугался ее. Он видел в ней черты юирсена, слышал эхо их кличей в ее дыхании.
Кровь застыла у него в жилах. Он тут же пожалел, что накинулся на нее с вопросами.
Девушка медленно отвела шамшир, перехватила его за клинок и протянула рукоятью вперед Амиру. Холодивший кости страх немного отступил.
– Я побывала в комнатах у тети, – сказала она. – Хотела посмотреть, не прячет ли она что-нибудь.
– И как? – спросил Амир, чувствуя себя неуютно от такой близости к ней.
– Ничего. – Калей поцокала языком. – Все чисто. От нее нет и следа, только аромат остался. Я не знаю, где…
– Я знаю.
Калей вскинула голову и нахмурилась:
– Ты разговаривал с той женщиной, что была с ней. С другой блюстительницей престола.
Это не был вопрос. Амир кивнул:
– Мадира направляется в Талашшук. На парфюмерный рынок.
Калей помедлила, как будто ее ошеломила способность Амира раздобыть такие сведения.
– Когда?
– Прямо сейчас, как понимаю. Я видел, как она пошла с човкидарами-джанакари провожать Илангована в темницу. Где-то есть выход, которым стражники пользуются, чтобы доставлять заключенных в порт. Один из маршрутов сливается с тропой пряностей на пути к Вратам. Я пришел сюда, чтобы взять шамшир и последовать за ней.
Амир не упомянул, впрочем, о своем намерении задать Мадире вопросы. Калей про это знать ни к чему, решил он. Но ее подозрительный взгляд подсказал, что она ему не доверяет. По крайней мере, не вполне и не сейчас. В этот момент он не был уверен, доверяет ли сам себе. Амир не знал, чего хочет, разве что разговор с Мадирой мог стать первой ступенью в попытке наметить путь к поискам лучшей жизни за пределами Чаши. Тысячи образов и страхов теснились у него в голове, переплетались и сталкивались: аромат Харини, Черные Бухты и навязчивый шепот Уст – бога, взывающего о помощи.
Он потер глаза и воззрился на Калей. Та тяжело дышала. Конечно, как можно было сразу этого не заметить?
– Ты ушла из дворцового зала, потому что не ручалась за себя в присутствии Мадиры, так? – выпалил Амир.
Калей заморгала. Рука ее дрогнула на эфесе. Не то чтобы ей требовались большие усилия, чтобы извлечь его. Не ответив, девушка развернулась и побежала вниз по лестнице, к темнице.
– Идем, нельзя терять время! – крикнула она на ходу.
Амир поспешил за ней. Он улавливал бурлящее в девушке беспокойство, необузданную ярость, в смеси с любовью, грозящей расколоться вдребезги, если уже не расколотой. Калей была уязвлена, но в то же время она черпала в этих страданиях силы и веру.
Одна вещь является продолжением другой.
Чем дольше тянулась ночь, тем сильнее Амир беспокоился, что девушка снова станет слугой Уст. Мадира не раскрыла тайну Иллинди восьми королевствам. Это могло означать только одно: ее желание разрушить Врата пряностей искренне, и это уничтожило в душе Калей последние колебания по поводу тети. Остается вопрос: кто из них двоих кого прикончит?
Ни один из вариантов не был Амиру по вкусу. Он до сих пор не извинился перед Калей за свой поступок на корабле, а теперь был убежден, что извиняться не в чем. Тот единственный удар на галере у Илангована мог изменить все. Эта ночь, этот отчаянный побег в полутьме, пропитанной запахом корицы, – все это стало бы лишним, если бы Амир удержался тогда, так и остался бы стоять на четвереньках и просто наблюдал бы за смертью Мадиры. Он бы получил Яд и освободил Илангована. Освободил амму. И избавил Кабира от полного боли будущего.
И все-таки что-то грызло его сердце, как жучок грызет листок дерева. Может, это чувствовал и аппа много лет назад? Он мечтал о жизни без Врат пряностей, но никто, даже Карим-бхай, не поддержал его. Это мечта спасти не только себя и семью, но и всю Чашу.
Амир переживал внутреннюю борьбу, но в то же время странное возбуждение при мысли о том, что произойдет, если этот сценарий станет явью. Не будет больше циклов злой судьбы, передающейся от отца к сыну. Не придется тащить с собой груз разбившихся грез.
Но как?
От этого вопроса сердце его трепетало, и он понимал: стоит ему выдать свои мысли, и Калей без колебаний убьет его заодно со своей тетей.
Спотыкаясь, Амир спешил за ней в темноте.
Нужно сосредоточиться на предстоящем. На том, чем он действительно способен управлять.
Он укрепил в себе решимость, но угнездившаяся глубоко в душе неуверенность напоминала о себе каждые несколько мгновений голосом Кабира.
Он пытался.
Ступени закончились, стало холодно. Каменные стены сомкнулись. Слышались спорящие голоса, норовившие перекрыть друг друга, выдававшие замешательство. Затем все стихло. Что-то стряслось.
