– И тем не менее за долгое время не нашлось никого ему равного. И не знаю, найдется ли. Он как маяк. Большинство из нас… Нам не хватает стойкости не склоняться под плетью. В глубине Чаши нам больно повернуть шею так, чтобы устремить взгляд к небу. Очень немногие из нас сумели вскарабкаться наверх по расселинам в скале. И я веду речь не о тех чашниках, кому удалось обзавестись богатством, домами в Ралухе и сравняться с высокожителями во всем, кроме касты. Нет, я имею в виду восхождение к свободе. Илангован сумел это сделать. И указал нам путь, дал причину избавиться хотя бы от толики страха. Он… он не такой, как все.
– В Чаше всегда хватало людей, бывших не такими, как все, пулла. Ты только оглядись. Иногда они встречаются за порогом дома, иногда – внутри.
Амир смотрел, как волны разбиваются о корпус, и слух его стал вдруг невосприимчив к крикам Секарана, а также его мужчин и женщин.
– Я не из таких, бхай. Мне по силам лишь идти в толще этого… этого движения. Следовать потоку. На большее я не способен.
Карим-бхай хмыкнул:
– Послушать тебя, так это прям Бессмертный Сын Уст, божество, которому приносят молитвы. Путь Илангована – не благородный, пулла. Он только подтверждает справедливость мнения, сложившегося о нас у высокожителей.
– Так что, теперь Черные Бухты – это все ошибка? – Спохватившись, что говорит слишком громко, Амир оглянулся, не слышит ли их разговор Секаран.
Карим-бхая подобное обвинение явно задело.
– Я только хочу сказать, что мы видим только потребное. И потребность в свободе пересиливает в нас принципы морали. Высокожители…
– Пропади они пропадом, бхай, – процедил Амир сквозь зубы. – Тебе как никому другому это должно быть понятно. Мы не обязаны поступать так, как им это угодно. – Он подышал, успокаиваясь. – Ты не был в пещере Мюниварея. Близ тех ложных врат. Я слышал его слова: мы считаемся нечистыми, так как проходим через задний проход Уст. Что-то есть в нас врожденное, от чего Яд защищает высокожителей, когда переход совершают они. Это то… чего мы не выбирали. Мы не выбирали чистить сточные канавы, промывать туалеты высокожителям, марать руки в их дерьме. Мы не просили поручать нам убирать дохлых собак и пасти коз на земле, которая должна быть нашей. Но это все равно происходит. Мы проходим через Врата, приносим всем специи и несем за это кару как за преступление. Как будто мы потомственные преступники и страдаем аномалией, которую полагается использовать, отказывая нам в самых простых человеческих правах. Так что да, бхай. Твои взгляды, может, и поменялись за время, проведенное во дворце, у ног Сумана-Коти, но мне определенно нет никакого дела до судьбы Лиги пряностей или желаний высокожителей.
– И тем не менее… – Карим-бхай улыбнулся, не впечатленный тирадой Амира. – Ты веришь, что халморская девадаи любит тебя.
Рот у Амира открылся, потом закрылся.
– Я… э-э… это другое. Она другая. К чему ты клонишь, бхай? Говори прямо.
– К тому, дорогой мой пулла, что тебе место в Черных Бухтах, здесь Илангован или нет. Он не революционер.
– Я тоже! – возразил Амир.
– Тем не менее в тебе происходит борьба – не желаний, но способов видеть мир. Ты хочешь быть со своей раджкумари.
«Да, и прожить с ней миллион жизней».
Но в данный момент Амиру важно было выяснить, чего хочет она. Если Харини на том корабле и приставила нож к горлу Илангована, то как поступит Амир? Выберет свою любовь или того, с кем связывает спасение своей семьи?
Способен он когда-нибудь сделать этот выбор?
Улыбка Карим-бхая стала шире.
– Мне известен твой ответ, пулла. Вот почему я уверен, что ты сам поступишь правильно, когда рано или поздно высадишься на эти берега с Нури и Кабиром. А сейчас наша цель – дать шанс этому будущему, а не спасти Илангована.
С того места, где стоял Амир, Карим-бхай выглядел более седым и старым, как если бы море похитило так долго сохранявшуюся моложавость его лица, оставив его высохшим и хрупким, как исписанный непонятными письменами листок пергамента, который в любой миг унесет ветер. Амир знал, что Карим-бхай старается поверить и что каждое слово из уст старого носителя произнесено в страхе.
Корабль взошел на гребень волны, и Амиру с Карим-бхаем пришлось ухватиться за поручни.
– Хо, надо к этому привыкать, – заметил Карим-бхай со смехом.
Не сейчас. Не сейчас.
Секаран передал руль матросу и стал расхаживать по палубе, выкрикивая новые распоряжения. Преследователи настигали корабль Мадиры. Корабли лавировали между усеивающими море островами, с их рощами, утыканными бамбуковыми строениями холмами и пляжами, откуда зрители наблюдали за погоней, нарушившей спокойный ход утра. И в этом залитом ленивой зарей мире Амир не брался рассуждать, обитатели каких островов верны Джанаку, а кто стоит за Илангована и Черные Бухты.
– Проклятые Врата! – загремел через палубу голос Секарана, исполненный нетерпения. – Поставить третий парус.
– Что стряслось? – Калей с тревожным лицом металась по палубе.
Идущий впереди корабль Мадиры поворачивал на запад.
