В центре Завитка Секаран вскинул руку и выкрикнул гребцам и матросам приказ остановиться. Корабль кренился и раскачивался, но не двигался вперед. Закручивающийся вихрем шторм налетал со всех сторон, но корабль был сработан на совесть и выдерживал всю ярость, какую обрушивал на них Завиток.
Амир едва мог расслышать разговор матросов между собой. Карим-бхай сполз на палубу, глаза у него были закрыты, лицо стало мокрым от дождя, губы непрестанно шептали молитвы. Калей стояла у края борта, наклонившись вперед, и вглядывалась во тьму, пытаясь разглядеть Мадиру и ее корабль. Штормовой ветер трепал заплетенные в косу волосы девушки.
Хасмин, не сдвинувшийся с места, хмыкнул:
– Что за сборище недоумков!
«Громкие слова, – подумалось Амиру, – для того, от кого страхом воняет, как кардамоном в день сбора урожая».
Секаран, которого реплика Хасмина задела сильнее, чем пугал приставленный к горлу клинок Калей, пошел, огибая девушку и матросов, к месту, где лежал Хасмин. Он наклонился и костяшками пальцев резко ударил сенапати в нос. Начальник човкидаров моментально лишился сознания. Капли дождя стекали по его лицу и заливались в открытый рот.
Он сам напросился, подумал Амир.
Карим-бхай, вымокший до нитки, встал и заковылял вперед.
– Пустая надежда, Секаран. Нужно поворачивать, пока Завиток не поглотил нас. Отсюда никто живым не возвращался.
– Придется тебе пересмотреть это мнение, бхай.
Амир вглядывался в темную даль с отвисшей от удивления челюстью. На значительном расстоянии впереди шторм вроде как заканчивался. И там, на краю губительной пропасти между Завитком и неведомым, находился корабль Илангована. Он то исчезал за завесой мрака, то появлялся, сполохи молний обвивали его паруса, но не испепеляли их. Буря все еще продолжала яриться, как запертый в клетку зверь, время от времени вспышки света меж морем и небом отбрасывали тень в форме пиратской галеры, а лихорадочный трепет парусов предвещал неизбежную гибель, с которой Амир уже смирился.
Амир гадал: что видит Харини на другой стороне? Тьму? Новый свет, мешающий вернуться? Тем не менее их корабль уже пережил шторм. А на нем даже не моряки.
Мадира знает что-то, что неизвестно всем прочим.
Амиру, как и остальным на борту, потребовалось какое-то время на осознание факта, что корабль Мадиры снова движется. И теперь он с пугающей скоростью приближался к их галере, находящейся в центре Завитка. Ветер тут дул в южную сторону, и подхваченный волнами флагман несся на них. Всполошившись, Секаран повернулся и зашагал через палубу, как если бы счел, что с него довольно этого безумия. Он принялся снова организовывать своих людей, давая команду повернуть корабль.
Спустя несколько секунд флагман Илангована промчался мимо них. Шлейф из брызг обрушился на палубу, где стоял Амир. Секаран расторопно бросился в погоню. Амир, Карим-бхай и Калей схватились кто за что мог в темноте, и при каждой вспышке молнии Амир читал ужас у всех на лицах. У всех, кроме Калей, хранившей невозмутимость.
Она готовилась брать другой корабль на абордаж.
«Готов ли ты?» – спросил он себя.
Пальцы Амира обвили рукоять переданного Марангом шамшира. До этого он никогда в жизни не орудовал клинком. И определенно не горел желанием принять участие в бою против Мадиры и халдивиров и уж тем более против Харини, особенно пока остается столько ждущих ответа вопросов.
«Непременно будет лучшая жизнь для тебя и твоей семьи, обещаю, – твердил он себе. – Вдали от Чаши, вдали от Ралухи».
Слова Харини звучали у него в мозгу, и лучше уж слышать их, нежели эту басовитую, звучную и хаотичную симфонию Завитка, способную в любой момент превратиться в реквием.
Что имела она в виду? Как-то они сидели вместе на влажной земле с наружной стороны халморской килы. Пальцы их были сплетены, слуха касалось жужжание насекомых. Они хранили полное и хрупкое молчание, достойное тех нескольких минут, что оставались Амиру перед тем, как поспешить обратно в лабиринт и снова метаться по тропе пряностей, подобно заплутавшему муравью. И она нарушила эту священную тишину, чтобы прошептать, как хочет быть с ним, при этом в месте лучшем, чем Чаша Ралухи. Эти слова не казались ему пустыми – ни тогда, ни теперь. Но сейчас Харини была впереди, сражаясь за возрождение поблекшего престижа империи куркумы, стремясь ублажить процессию жрецов, осаждающих ее в древней киле. Он силился примирить в уме два образа, понять, какое место имела Харини в виду, говоря о стремлении вытащить семью Амира из Чаши. Искренне ли стремилась она быть с ним? Или в конечном счете сердце ее склонялось к родителям, жрецам и народу той килы, где она появилась на свет и выросла?
Врата, он не мог дышать – здесь, среди этого темного моря, лишенного воздуха! Лишенного света. Его чувства сталкивались с разворачивающейся перед ним реальностью, и существовал лишь один способ разрешить этот конфликт.
