Тридцатое апреля, суббота (100 дней)
После того, как потеряешь страх, самое трудное здесь – смириться с отсутствием красоты. Музыку послушать нельзя, никаких приятных запахов нет, ничего красивого, на что можно было бы смотреть, никогда не бывает. Даже лица, которые в обычной жизни можно было бы назвать хорошенькими, как у Кики, или красивыми, как у Минервы, потеряли свой блеск. Не хочется даже посмотреться в зеркало – боишься того, что увидишь. Для тех, кто все же захочет взглянуть, есть маленькое карманное зеркальце. Его прислала Деде, оно хранится в нашем тайнике. Пару раз я откапывала его – не для самолюбования, а чтобы убедиться, что я не исчезла, я все еще существую.
Двадцать пятое мая, среда (125 дней – осталось 1826 – Боже мой!)
Какое-то время не могла ничего писать. Просто сердце к этому не лежало.
В понедельник нам с Минервой предъявили обвинение. Я впервые вышла отсюда с того апрельского дня, тоже понедельника, который не хочу вспоминать, а Минерва – впервые с февраля, с тех пор как мы здесь оказались. Нам велели надеть уличную одежду, так что мы сразу поняли, что в Сороковую нас не повезут.
Я натерла волосы розовой водой и заплела в них ленту Сантикло, все время напевая песенку о лодке, которую так любит моя Жаки – каждый раз хлопает в ладошки. Я была настолько уверена, что нас отпустят! Минерва погрозила мне пальцем и напомнила о новом правиле, которое она добавила к трем остальным: не теряй надежды, но ничего не жди.
И конечно, она снова оказалась права. Нас отвезли в здание суда на наше смехотворное слушание. Там не было никого, кто мог бы представлять наши интересы, и мы сами не могли ни говорить, ни защищать себя. Судья сказал Минерве, что если она попытается еще раз заговорить, то он объявит это неуважением к суду, а срок наказания и штраф будут увеличены.
Пять лет и штраф в пять тысяч песо каждой из нас. Минерва просто рассмеялась, запрокинув голову. А я, понятное дело, склонила голову на грудь и заплакала.
