Пятнадцатое июня, среда (Я решила прекратить считать – это слишком удручающе!)
Мой дневник лежит в нашем общем тайнике, все вырывают из него страницы, когда им нужна бумага. Я не возражаю. Много дней ничего не имело значения.
Минерва говорит, что я подавлена, это вполне оправдано. Новый срок плюсом к тому, что я уже пережила. Она прочитала мои записи о том дне и хочет, чтобы я рассказала ОАГ (если они когда-нибудь приедут) о том, что произошло в Сороковой. Но я не уверена, что смогу это сделать.
– Тебе нечего стыдиться! – пылко заявляет Минерва. Она лепит скульптуру с моего лица, так что я должна сидеть смирно.
Да, теперь администрация поощряет нас снова взяться за хобби, ОАГ за ними следит. Минерва занялась скульптурой – это в тюрьме-то, кто бы мог подумать! Она попросила маму принести ей гипс и инструменты. После каждого сеанса Сантикло полагается их забирать, но он к нам по-прежнему снисходителен и на многое закрывает глаза.
Итак, теперь у нас в тайнике есть пара небольших скульптурных скальпелей и другая контрабанда: нож, швейные ножницы, карманное зеркальце, четыре гвоздя, напильник и, конечно же, этот diario[225].
– Для чего нам весь этот арсенал? – спрашиваю я Минерву. – Что мы будем с ним делать?
Мне иногда кажется, что революция стала для Минервы чем-то вроде привычки.
Двадцать четвертое июня, пятница, здесь жарко, как в аду
У нас появились две новые надзирательницы – женщины. Минерва считает, что их приставили к нам, чтобы произвести впечатление на ОАГ деликатностью тюремной системы по отношению к женщинам-заключенным.
Деликатностью! Эти тетки дадут фору любому мужику, особенно толстуха по имени Валентина. С нами, политическими, она ведет себя достаточно ровно, но с остальными – просто настоящая ведьма, поскольку ОАГ никогда не будет расследовать обращение с ними. Неполитические девчонки так потрясающе умеют грязно выражаться! Вот что скандируют у нас в камере, когда Валентина уходит и не слышит:
