Все охранники обеспокоены слухами о скором визите ОАГ. Мы слышали, что если пожалуется кто-то из политических, то охранникам, приставленным к их камере, не поздоровится – возможно, их даже расстреляют! Хозяин сейчас не может позволить себе еще больше международных скандалов.
На занятиях мини-школы Минерва предупреждает всех, чтобы мы не поддавались слухам и не давали собой манипулировать с помощью «хорошего» обращения. Мы должны сообщить комитету, как на самом деле обстоят дела, иначе этот ад будет продолжаться бесконечно. С этими словами она бросает на меня многозначительный взгляд.
Двадцать седьмое июня, среда, вторая половина дня
Я говорю себе: Мате, не обращай на них внимания. Но здесь так мало того, на что можно отвлечься, о чем еще мне думать?
В этом месте ходит много сплетен. В основном они распространяются с помощью нашей системы стука, но еще передаются записки, а иногда по четвергам краткий обмен информацией происходит в зале для посетителей. Новости разлетаются быстро. И мне больно слышать отвратительные слухи. Мой Леандро – а с ним Валера, Фафа, Факсас, Мансано и Макаррулья – теперь считаются предателями.
Минерва говорит: «Мате, не слушай злые языки». Но иногда, узнав что-то через стену, она сама ужасно злится и жаждет рассказать всему миру, что случилось со мной и какими методами убеждали сотрудничать бедного Леандро.
– Прошу тебя, Минерва, не надо, – умоляю я. – Пожалуйста.
Из-за всех этих сплетен и недоверия все движение разваливается. Маноло так волнуется, что отстучал целое коммюнике, которое донесли до всех. Он дал товарищам разрешение работать над книгой с информацией, которую СВР собрала у заключенных за несколько месяцев пыток. Маноло признает, что заговорил даже он, называя имена тех, кто уже был пойман или сбежал за границу.
Compañeros y compañeras[227]. Мы не должны пасть жертвами мелких разногласий. Нам нужно сосредоточиться на следующем пункте наступления – на членах ОАГ, когда они приедут. Если будут введены санкции, Козел падет.
Мы потерпели неудачу, но мы не побеждены.
Смерть или свобода!
Но ужасные слухи продолжают распространяться.
Двадцать восьмое июня, вторник, утро (ужасная ночь)
Всю ночь не могла уснуть – так сильно взбудоражили меня слухи. Вдобавок всей камере не давала спать жуткая вонь. Все злятся на Динору за то, что она ходит в ведро. Особенно после того, как мы договорились по ночам пользоваться уличными туалетами, чтобы вся камера не страдала от неприятных запахов, пытаясь уснуть. И все охранники, кроме разве что Кровавого Хуана, готовы нас сопровождать. (Особенно Мелкий, который получает возможность «обыскивать» девушек в темноте.)
Конечно, когда живешь в таком тесном помещении с чужими людьми, очень скоро становится очевидно, кто из них думает о других, а кто заботится только о себе. Динора – прекрасный пример эгоиста такого типа. Она нет-нет да и поживится на нашей полке с едой, украдет нижнее белье с центральной штанги, когда никто не смотрит, а главное – и все это знают – докладывает на нас за перестукивания с камерой № 60. Сначала Минерва оправдывала плохие гражданские привычки Диноры порочной государственной системой. Но с тех пор как она попыталась украсть у Минервы ее заветный пакетик с записками Маноло, моя непредвзятая сестра стала относиться к этой так называемой жертве очень настороженно.
Обычно я неохотно делюсь своими вещами, но, немного подумав, в конечном итоге расстаюсь с ними без сожаления. Я всегда стараюсь спрашивать у девочек, не понадобится ли кому-то лампа ночью, и никогда не злоупотребляю своей очередью у окна, чтобы другие тоже могли подышать свежим воздухом или высушить белье.
Если бы нам удалось создать правильную страну, планы на которую продолжает вынашивать Минерва, я идеально в нее вписалась бы. Единственной проблемой для меня будет то, что эгоисты никуда не денутся. Думаю, тогда я стану одной из них – для самообороны.
Тридцатое июня, четверг, ночь, невыносимая жара, Сантикло принес нам несколько вееров
Мы нашли прекрасный новый тайник – мои волосы!
Вот как это было. Сегодня во время посещения Патрия сунула мне в руку вырезку из газеты. Я знала, что меня будут досматривать – как и всех – на входе и выходе из зала для посетителей. Если кого-то ловят с контрабандой, это считается серьезным нарушением. Можно лишиться права посещений на целый месяц или даже попасть в одиночку. Я попыталась вернуть ей бумажку, но за нами неотрывно следил Кровавый Хуан, а его орлиные глаза дважды не ошибаются.
Время посещения подходило к концу, я нервничала все больше.
Листок прожигал дыру на моем бедре. Тогда Минерва подала знак, которому мы научились у Бальбины: отдай мне. Но я не могла допустить, чтобы поймали ее и она взяла вину на себя. Я лихорадочно соображала, что делать, как вдруг почувствовала вес своей косы на спине, и у меня родилась идея. Я же вечно тереблю свои волосы: то заплетаю, то расплетаю – это одна из моих нервных привычек, которая в тюрьме только усугубилась. Вспомнив об этом, я сложила газетную вырезку в несколько раз, пока она не стала совсем маленькой, и, притворяясь, что поправляю косу, поглубже засунула ее в волосы.
Так вся тюрьма и узнала о покушении.
ОБВИНЕНИЯ БЕТАНКУРА НЕОБОСНОВАНЫ
Ciudad Trujillo, R. D[228]. Мануэль де Мойя выразил возмущение ошибочными и необоснованными обвинениями со стороны президента Венесуэлы Ромуло Бетанкура, который заявил о причастности правительства Доминиканской Республики к покушению на его убийство, произошедшему в столице Венесуэлы Каракасе 24 июня. Президент получил ранения в результате взрыва заминированного автомобиля, мимо которого проезжал президентский лимузин. В своем выступлении из больницы Бетанкур сообщил, что снова подал обвинительное заявление в Организацию американских государств. Отвечая на вопрос о мотивах возможного нападения на него со стороны маленького миролюбивого острова, президент Бетанкур сослался на сфабрикованные данные о заговоре правительства Доминиканской Республики: «С тех пор, как я подал в ОАГ заявление о нарушении Трухильо прав человека, он преследует меня». Де Мойя выразил недовольство оскорблением непорочного достоинства нашего Благодетеля и выразил готовность нашего правительства к любым расследованиям со стороны стран–участниц Организации, желающих установить ложность этих злонамеренных обвинений. ОАГ приняла приглашение и направила комитет в составе пяти членов для проведения расследования в Доминиканской Республике до конца июля.
Первое июля, пятница, ночь, никто не спит, и не только из-за жары!
Всеобщее настроение изменилось за одну ночь. Наше разобщенное движение снова сплотилось, сплетни и обиды отброшены. Весь день не смолкал перестук по стенам. И ведь это я пронесла в тюрьму последние новости!
Трухильо влип по уши, и ему это прекрасно известно. Теперь, когда ОАГ приедет с проверкой, он обязан устроить великолепное представление. Ходят самые разные слухи, вплоть до того, что нас всех помилуют. Все так на это надеются! Кроме, конечно, надзирателей.
– Когда придут гринго, вы, девушки, ведь не будете жаловаться на меня? – спросил нас Сантикло сегодня вечером.
– Конечно будем, Сантикло, – дразнит его Делия. – Мы обязательно скажем, что ты питаешь нежные чувства к некоторым заключенным. Ты никогда не относился к нам всем одинаково. Мне, например, ни разу не принес ни одного леденца или ленточки для волос.
Сантикло выглядит немного напуганным, так что я говорю:
– Да она просто дразнит тебя, Сантикло. Ты был нам добрым другом. – Я говорю это из вежливости, но потом начинаю размышлять об этом и решаю, что так и есть.
За это мы и прозвали его Сантикло[229] – в честь большого, веселого американского святого, который приносит дары даже тем, кто не верит в Иисуса и трех королей.
Десятое июля, воскресенье, ночь (мама прислала нам фонарик)
Комитет из ОАГ все еще не приехал, но появляются все новые и новые слухи. В начале прошлой недели гостей ждали к концу. Но теперь ходят слухи, что они ждут, не умрет ли Бетанкур. А еще решают, как именно будут проводить расследование.
– Просто запустите их к нам и закройте дверь, – говорит Сина. – Уж мы им дадим полную информацию…
– Ага, – вставляет Динора. – Вы, девушки, дадите им информацию, а мы дадим им кое-что еще.
Все заливаются смехом. Мы открыто говорим о таких вещах. Не могу сказать, что я как-то особенно по этому скучаю, но некоторые девочки готовы на стенку лезть от того, как сильно хотят мужчину. И, надо добавить, говорят такое не только «дамы полусвета». Самое удивительное было услышать это от Минервы.
Девушки здесь бывают такими вульгарными. Господи, да за полгода я услышала столько всего, о чем все двадцать четыре года своей жизни ни разу не слыхала. Например, что есть сложная система телесных признаков, по которым можно определить, какой мужчина вам подходит. Допустим, у вас толстый и короткий большой палец – тогда вам наверняка подойдет мужчина с такими же данными в другом месте. У меня большой палец короткий, но тонкий, и значит, мне подойдет невысокий худой мужчина со «средними» данными. Фу!
Я знаю, что некоторые девушки слишком близки. Это единственное, чего не позволяет Сантикло. Он убежден, что это просто неправильно.
У меня самой был момент такой близости, и все оказалось не так уж плохо. Это было с Магдаленой после нашего недавнего разговора.
…Только что мимо прокралась Валентина.
Лучше спрячу дневник, чтобы дважды не испытывать дьявола. Продолжение следует.
Одиннадцатое июля, понедельник, день, тихий час
Я упомянула о близком моменте с Магдаленой. Вот как это произошло.
Однажды вечером она пришла ко мне «в гости», мы разговорились, и она наконец рассказала мне всю историю своей жизни. Прямо скажем, у меня сердце кровью обливалось. Я жила тут месяцами, думая, что страдаю больше всех. Что ж, я сильно ошибалась. История Магдалены открыла мне глаза на мое привилегированное положение больше, чем все лекции Минервы о классовом обществе, вместе взятые.
Когда Магдалене было тринадцать лет, у нее умерла мать, ей некуда было идти, и она устроилась служанкой в богатую, знатную семью (Де-ла-Торрес – настоящие снобы). Ночь за ночью к ней приходил и «использовал» ее один молодой человек из хозяйской семьи. Она так ни разу и не сообщила об этом своей хозяйке, поскольку считала, что это часть ее работы. Когда она забеременела, то пришла к донье, а та назвала ее неблагодарной лживой шлюхой и выгнала на улицу.
Магдалена родила девочку, Амантину, и они много лет жили впроголодь. По словам Магдалены, куча мусора возле старого аэропорта стала им bodega[230], а заброшенный сарай у взлетно-посадочной полосы – домом.
«Pobrecitas[231]», – все повторяла я.
Однажды кто-то из семейства Де-ла-Торрес, должно быть, увидел где-то светловолосую кареглазую малышку и решил, что она слишком похожа на их сына, а значит, действительно его родственница. Они поехали в новый дом, где работала Магдалена, и забрали у нее бедного плачущего ребенка.
Слезы наворачивались у меня на глаза. Любая история о разлучении матери и дочери повергает меня в ужасное уныние.
Тогда-то Магдалена и остановила на мне многозначительный серьезный взгляд – она была по-настоящему благодарна мне за сочувствие. Но потом благодарность перешла в нечто другое. Она приблизилась ко мне, будто собиралась открыть секрет. Я отстранилась в изумлении.
– Ай, Магдалена, – сказала я. – Я не такая, ты же знаешь.
Она улыбнулась: девочка, я не знаю, что ты имеешь в виду под «не такая», будто это какой-то поворот не туда или что-то в этом роде. Мое тело отвечает любовью тем, кого любит мое сердце.
Ее слова отозвались во мне.
Но все же мне стало очень неловко лежать с ней на моей узкой койке. Я хотела, чтобы наши колени соприкасались просто так, чтобы это ничего не значило, но это было невозможно. Я хотела, чтобы она ушла, но не хотела ранить ее чувства. Слава Богу, она поняла намек, отстранилась и продолжила свою историю.
…Тихий час закончен. Минерва зовет всех на занятие.
Я закончу вечером.
Позднее
История Магдалены продолжилась тем, что она пыталась вернуть Амантину. Однажды ночью она пробралась в особняк Де-ла-Торресов, поднялась по той же задней лестнице, по которой раньше спускался молодой хозяин, и добралась до верхней гостиной. Там ее поймала донья, выходившая из своей спальни в ночной рубашке. Магдалена потребовала вернуть ей ребенка и, чтобы показать, что она настроена серьезно, вытащила нож.
Удивительно, но вместо шока я почувствовала ликование.
– У тебя получилось?!
– А что, по-твоему, я здесь делаю? – ответила она. – Мне дали двадцать лет за покушение на убийство. Когда я выйду отсюда, моей девочке будет столько же, сколько было мне, когда я села. – Тут Магдалена заплакала, и ее слезы лились прямиком из ее разбитого сердца.
Я даже думала, что она может снова приблизиться ко мне. Я просто раскрыла руки и обняла ее, как всегда делала мама.
Двадцать третье июля, суббота, день
Леандро снова здесь, с нами! Луч говорит, что он в павильоне «Б» с Маноло, Педро и остальными ребятами из центрального комитета.
А еще вышла эта нелепая книга. «Complot Develado»[232]. Никто здесь ее еще не видел, но нам передали, что это буквально альбом наших фотографий с описанием того, как зарождалось и развивалось движение. Ничего такого, чего бы не мусолили газеты уже несколько месяцев.
Надеюсь, всем, кто трепал языком, будет за себя стыдно.
Третье августа, среда, вечер – у нас сегодня на ужин настоящая курица с рисом!
Как только сегодня утром разлетелась главная новость, Минерва и Сина объяснили мне нашу стратегию. Это уже точно – насколько здесь вообще можно быть в чем-то уверенным. В пятницу сюда прибудет комитет мира ОАГ. На разговор вызовут только по одному заключенному из каждого павильона. Начальникам охраны предоставили выбор. И они выбрали меня.
Минерва говорит, это потому, что они думают, что я вряд ли буду жаловаться.
– А ты должна, – говорит она. – Ты должна, Мате.
– Но они же ничего не сделали, – протестую я. – Они такие же жертвы, ты сама так говорила.
– Но жертвы, которые могут причинить много вреда. И это не личное, Мате, – добавляет она. – Это дело принципа.
Я никогда не улавливала разницу, а она так важна для моей сестры. Похоже, все, что я считаю личным, для нее – дело принципа.
Говорят, встречи с комитетом будут проходить без надзора, но здесь это ничего не значит. В зале совершенно точно будут установлены секретные микрофоны. Говорить открыто было бы самоубийством.
Поэтому Минерва и Сина написали от имени Движения четырнадцатого июня заявление, которое я должна каким-то образом передать Комитету.
– Есть еще кое-что, – говорит Минерва, не глядя мне в глаза.
Нам нужен кто-то, кто напишет свою личную историю.
А что, если рассказать им о том, что пережила Сина? Я говорю:
– Пусть Сина напишет о себе.
– Послушай, Мате, это не одно и то же. Тебе даже необязательно писать, – добавляет она. – Мы можем просто вырвать страницы из твоего дневника и приложить их к нашему заявлению.
– Есть кое-что еще, – говорю я ей. – А как же Сантикло? Если заявления приведут ко мне, его расстреляют.
Минерва держит меня за руки.
– В революции нет ничего приятного, Мате. Посмотри, что они сделали с Леандро, с Маноло, что они сделали с Флорентино, с Папилином, с тобой, в конце-то концов! Это не прекратится, пока мы это не остановим. К тому же, возможно, это всего лишь слухи, что охрану расстреливают.
– Я подумаю, – наконец говорю я. – Подумаю.
– Ай, Мате, пообещай мне, – говорит она, глядя мне прямо в глаза, – прошу тебя, пообещай.
Тогда я говорю ей единственное, что могу сказать:
– Я могу пообещать только быть верной тому, что считаю правильным.
Минерва никогда не слышала от меня таких заявлений.
– Справедливо, – говорит она. – Вполне справедливо.
Шестое августа, суббота
Минерва раз десять спросила меня, как все прошло. Десять раз я в подробностях рассказала все ей и остальным. Вернее, я больше отвечала на шквал вопросов, чем рассказывала.
Сколько членов было в комитете? (Всего семь, хотя двое вроде были там только как переводчики.) Где проходило заседание? (В зале для посетителей – вот почему у нас не было часов посещений в четверг. Администрация избавила себя от мороки устанавливать жучки в новом месте.) Сколько длился разговор со мной? (Десять минут, хотя мы с Сантикло ждали у двери два часа, он был весь на нервах.) И наконец, самое главное. Смогла ли я передать бумаги кому-то из комитета?
Да, смогла. Когда я собиралась уходить, ко мне подошел серьезный молодой человек, чтобы поблагодарить меня и проводить за дверь. Он говорил очень вежливо, на хорошем испанском. Возможно, он из Венесуэлы или, может, из Парагвая. По тому, как он меня изучал, я подумала, что он хотел рассмотреть меня поближе: нет ли где шрамов, насколько бледная кожа – что-то в этом роде. Я хорошо отозвалась о «Виктории» и сказала, что со мной обращаются справедливо. Скорее всего, остальные заключенные из других камер сказали им то же самое.
В тот момент, когда он отворачивался, я ослабила прическу, и первая сложенная записка упала на пол. Увидев ее, он вроде бы удивился и подошел ее поднять. Но потом передумал и пнул ее под стол. Он так многозначительно посмотрел на меня. Я ответила легким кивком.
Сантикло ждал меня прямо за дверью. Его живое круглое лицо было искажено страхом. Пока мы шли по коридору обратно в камеру, он спросил, как все прошло.
– Не волнуйся, – сказала я и улыбнулась ему. Та самая лента, которую он мне подарил, послужила мне, чтобы спрятать обе записки в косе. Я ослабила ленту ровно настолько, чтобы выпала первая записка – с заявлением, которое написали Минерва и Сина. Она была подписана «Движение четырнадцатого июня», поэтому не могла навлечь подозрения ни на одну из камер. И что они сделают – расстреляют всех тюремных надзирателей?
Вторая записка с моей историей была спрятана у меня в косе чуть дальше. Может быть, из-за ленты, которую подарил мне Сантикло, когда я была так раздавлена – не знаю, но в тот момент я решила не ронять вторую записку. Я просто не могла рисковать, чтобы не причинить боль своему другу.
Что касается Минервы, я сдержала обещание. Я сделала то, что сама считала правильным. Думаю, когда пройдет время, я расскажу ей, почему я так поступила.
Седьмое августа, воскресенье, день – скоро у нас будет мини-вечеринка
Нам только что сказали готовиться – завтра нас освобождают!
Никого из мужчин это не касается, только женщин. По мнению Минервы, это просто галантность, которая должна произвести впечатление на ОАГ.
Я так боялась, что она снова будет смотреть на меня свысока и гнуть свою линию. Но нет, она согласилась выйти вместе со всеми, так как это не помилование, а освобождение.
Я думаю, Минерва переживает какой-то переломный момент. Она ведет себя странно. Иногда она просто поворачивается ко мне и говорит: «Что?», как будто я ее о чем-то спрашивала. Иногда она тянется рукой к груди, будто проверяет, бьется ли у нее сердце. В общем, это хорошо, что мы скоро отсюда выберемся.
Мне больно думать о тех, с кем придется расстаться. Каждый раз, когда я смотрю на Магдалену, мне приходится отводить глаза.
Я так многому научилась у тебя, говорю я ей. Это было одно из важнейших переживаний всей моей жизни, говорю я ей.
Наверное, я расплачусь сразу, как начнется вечеринка.
Поздно ночью
Через наше маленькое окно струится лунный свет. Я не могу уснуть. Я сижу на своей койке, делаю последнюю запись на небольшом оставшемся пространстве дневника и плачу – очень тихо, этому учишься в тюрьме, чтобы не добавлять горя остальным.
Мне грустно покидать это место. Да, как бы странно это ни звучало, оно стало моим домом, девочки мне как сестры. Не могу представить себе, какой одинокой станет моя жизнь без них.
Я твержу себе, что связь между нами никуда не денется. Связь не исчезает, даже когда люди расстаются. Я начинаю понимать революцию по-новому.
На нашей прощальной вечеринке, сильно рискуя, что Динора может на меня донести, я попросила всех девочек подписать мне мой блокнот, чтобы получилось что-то вроде сборника автографов. Некоторые из них благодаря мне научились писать свои имена, так что блокнот будет служить настоящим напоминанием о моем пребывании здесь.
Что касается самого блокнота – вынести его отсюда мне предложил Сантикло. Нас, я уверена, перед выходом будут тщательно досматривать.
Потом мы пустили по кругу небольшой запас кускового сахара, крекеров и арахиса. У меня осталось несколько плиток шоколада, и я наломала их на маленькие дольки. Даже Динора поделилась со всеми мармеладом из гуавы, который приберегала для себя. Мы ели и переглядывались, и между нами возникло такое грустное задушевное чувство. Минерва хотела что-то сказать, но не смогла вымолвить ни слова. Поэтому мы просто обнялись, одна за другой пожелали друг другу всего самого хорошего и распрощались.
Комитету ОАГ по расследованию нарушений прав человека
Это запись из моего дневника о том, что случилось со мной, женщиной-политзаключенной, в понедельник, 11 апреля 1960 года, в Сороковой тюрьме. Я решила сохранить свое имя в тайне. Кроме того, я вымарала некоторые имена, так как боюсь, что из-за этого могут пострадать невинные люди.
Прошу вас не публиковать это в газетах, так как я беспокоюсь за свою анонимность.
