С самого начала я чувствовала в сердце какой-то уютный закуток, в котором будто бы хранилась особенная драгоценность. Мне не требовалось говорить, что нужно верить в Бога или любить все живое. Я делала это сама, непроизвольно, как росток, медленно пробивающий себе дорогу к свету.
Даже из материнского чрева я пыталась выбраться вперед руками, будто стараясь дотянуться до чего-то. Слава Богу, повитуха в последний момент проверила мамин живот и опустила мне руки, как складывают крылья пойманной птице, чтобы она не поранилась, пытаясь улететь.
Так что можно сказать, я родилась, но не вполне жила в этом мире. Я была одной из тех, кого называют «не от мира сего», alela[29], как говорят деревенские жители. Мой разум, мое сердце, моя душа были где-то далеко, среди облаков.
Потребовалось сделать немало, чтобы опустить меня на землю.
Я была такой хорошей девочкой, что мама потом вспоминала: она, мол, забывала, что я вообще существую. Младенцем я спала всю ночь не просыпаясь, а если просыпалась и вокруг никого не было, то развлекала сама себя. Не прошло и года, как родилась Деде, а потом, еще через год, появилась Минерва – сразу три младенца в подгузниках! Наш дом был доверху забит малышами, как коробка с хрупкими игрушками.
Папа еще не закончил обустраивать нашу новую спальню, так что мама укладывала нас с Деде в небольшой люльке в прихожей. Однажды утром она обнаружила, что я меняю мокрый подгузник Деде. Но самым забавным было то, что я так сильно не хотела докучать маме, что не стала просить чистый подгузник, а сняла свой и надела его на сестренку!
– Ты была готова отдать все что угодно: одежду, еду, игрушки, – рассказывала мама. – Об этом поползли слухи, и, когда меня не было дома, соседи отправляли к нам своих детей, чтобы попросить у тебя чашку риса или кувшин масла для жарки. Тебе было неведомо, что значит ценить вещи. Я боялась, – признавалась она, – что ты долго не проживешь. Ты будто бы уже достигла того, к чему мы все только стремились.
В конце концов мамины страхи развеял падре Игнасио. Он сказал, что у меня, похоже, призвание к религиозной жизни, которое проявилось очень рано. С присущим ему здравым смыслом и иронией он сказал:
– Подождите, донья Чеа, дайте ей время. Я видел немало ангелочков, из которых вырастали падшие ангелы.
Его предположение расставило все по своим местам. Это было мое призвание, я и сама так думала. Когда мы играли в «вообрази себя», я накидывала простыню на плечи и притворялась, будто иду в накрахмаленных одеждах по длинным коридорам, перебирая четки.
Я писала свое духовное имя –
В четырнадцать лет я покинула дом и отправилась в Школу Непорочного Зачатия. Все соседи считали, что я ухожу в монастырь.
– Как жаль, – говорили они. – Такая симпатичная девушка.
Вот тогда-то я и начала смотреться в зеркало. Я была поражена, обнаружив там не ребенка, которым была раньше, а молодую девушку с высокой упругой грудью и нежным овалом лица. Когда она улыбалась, на щеках у нее появлялись милые ямочки, но темные влажные глаза были полны тоски. Я поднимала руки над головой, чтобы напомнить той девушке в зеркале, что ей тоже следует тянуться вверх, к тому, что пока недоступно ее пониманию.
В школе за мной наблюдали монахини. Они видели, что во время утренней мессы я старательно держу спину прямо, по собственной воле протягивая руки в молитвенном жесте, а не сижу, как другие, облокотившись на спинку скамьи, точно молитва – это отдых. Во время Великого поста сестры замечали, что я не съела ни кусочка мяса, а когда оказалась в лазарете из-за сильной простуды, не выпила ни ложки дымящегося бульона.
Однажды в феврале, еще до моего шестнадцатилетия, сестра Асунсьон официально вызвала меня к себе. Помню, что, войдя в сумрачный кабинет директрисы, я увидела за окном огненные деревья – крона их пылала ярко-рыжим пламенем. Над деревьями нависли грозовые тучи.
– Патрия Мерседес, – проговорила сестра Асунсьон, вставая и выходя из-за стола. Я преклонила колени для благословения и поцеловала распятие, которое она поднесла к моим губам. Меня распирало от чувств, и слезы подступали к глазам. Совсем недавно начался Великий пост, а я всегда была на взводе все сорок дней Страстей Христовых.
– Ладно-ладно, – она помогла мне встать, – нам нужно о многом поговорить.
Она подвела меня не к жесткому стулу, поставленному напротив ее стола, куда обычно сажала провинившихся учениц для серьезного разговора, а к скамье с плюшевым малиновым сиденьем в нише окна.
