Молитва прервалась. Все тихонько плакали, касаясь вуали Пресвятой Девы Марии для утешения. Подняв глаза на Богоматерь, Деде увидела, что за рамкой ее портрета, где уже были заткнуты фотографии Маноло, Леандро, Нельсона и Педро, появились фотографии Минервы и Мате. Она пыталась взять себя в руки, но на этот раз не смогла сдержать рыданий.
В ту ночь, лежа рядом с Хаймито, Деде не могла уснуть. Это была не та протестующая бессонница, когда она убегала в сарай слушать запрещенное радио. Это было что-то совсем другое. Она чувствовала, как оно медленно на нее надвигается. Темнота чулана из детства, запах бензина, который ей никогда не нравился, ощущение чего-то опасного, мягко покалывающего ее, чтобы проверить, что́ она будет делать. Она чувствовала щекочущее искушение просто провалиться туда. Позволить безумию овладеть ею, прежде чем СВР уничтожит все, что она любит.
Но кто позаботится о ее мальчиках? О маме? Кто уговорит Патрию вернуться, если она снова покинет тихие воды и зеленые пастбища здравомыслия?
Деде не могла никуда убежать. Смелость! Она впервые применила это слово по отношению к самой себе, точно понимая, что́ оно означает. Так что, пока Хаймито спал, Деде придумала себе небольшое упражнение, чтобы отвлечь разум и укрепить дух.
«Сосредоточься, Деде! – говорила она себе. – Вспомни ясную прохладную ночь, похожую на эту. Ты сидишь под деревом мексиканской оливы на переднем дворе…» И она начала вновь и вновь прокручивать в голове то счастливое воспоминание, заставляя себя ощутить аромат жасмина, прикосновение вечерней прохлады на своей коже, увидеть зеленое платье, в котором она была, услышать потрескивание льда в папином стакане рома и их негромкую беседу.
Но стоп! Эту игру с воспоминаниями Деде придумала не в ночь арестов. На самом деле, она вообще ее не придумывала. Ее научила этой игре Минерва после того, как вышла из тюрьмы и жила у мамы с Мате, Патрией и детьми последние несколько месяцев.
Каждый день Деде приходила к ним и каждый день ссорилась с Минервой. Деде сначала умоляла сестру, а потом начинала с ней спорить, требуя, чтобы та была благоразумна и не выходила из дома. Повсюду ходили слухи, что Трухильо приказал ее убить. Она становилась слишком опасной – тайной героиней всей нации. В аптеке, в церкви, на mercado[191] к Деде подходили доброжелатели. «Позаботьтесь о наших девочках», – шептали они.
Иногда они подсовывали ей записки. «Передайте Бабочкам, чтобы они держались подальше от дороги на Пуэрто-Плата. Это небезопасно».
Бабочки… Господи Боже, как людям свойственно романтизировать чужой ужас!
Но Минерва действовала, не заботясь о своей безопасности. Она не может бросить свое дело, выговаривала она Деде, не собирается отсиживаться в Охо-де-Агуа и не позволит СВР сломить ее дух. Вдобавок она считала, что Деде поддается преувеличенным страхам. Пока ОАГ[192] поднимает шумиху обо всех этих арестах и казнях, Трухильо не будет убивать беззащитную женщину и рыть себе могилу. Нелепые слухи.
– Voz del pueblo, voz del cielo[193], – цитировала Деде. Глас народа – глас Божий.
В один из дней, ближе к концу, посреди одного из таких споров Деде разразилась слезами.
– Неужели ты не видишь, я схожу с ума, беспокоясь о тебе, – рыдала она. Но, не поддавшись слезам Деде, Минерва предложила ей сделать маленькое упражнение.
– Я придумала его в «Виктории», когда меня сажали в одиночку, – объяснила она. – Вспоминаешь строчку из какой-нибудь песни или стихотворения. Потом просто повторяешь ее снова и снова, пока не почувствуешь, что успокаиваешься. Так я сохраняла рассудок. – Минерва грустно улыбнулась. – Давай попробуем. Я могу начать.
Даже теперь Деде слышит, как голосом, хриплым от простуды, которую она так и не долечила в прошлом году, сестра читает стихотворение, написанное в тюрьме.
Неудивительно, что Деде перепутала упражнение Минервы и ее стихотворение о наступлении вечера с той бессонной ночью перед их первой поездкой в столицу. Наступала поистине темная ночь, совсем не похожая на мягкие, огромные, добрые ночи детства под мексиканской оливой, когда папа раздавал всем предсказания на будущее, а мама попрекала его лишним стаканчиком. Эта новая ночь была совсем другой, чем-то вроде засасывающей адской воронки, предчувствие которой заставило Деде крепко прижаться к Хаймито и обнимать его до тех пор, пока она тоже наконец не провалилась в сон.
Не знаю, как так вышло, что нести этот крест стало для меня вполне переносимым. В наших местах есть такая поговорка: горбун никогда не устанет нести свою ношу. В один момент я потеряла дом, мужа, сына, душевный покой. Но через пару недель жизни у мамы я начала привыкать к горестям, которые свалились на мое сердце.
