То, что Пенья упомянул о Педро, стало первой вестью, которую мы получили о наших заключенных. Несколько дней спустя Деде с мамой вернулись из очередной поездки в столицу с «хорошими новостями»: в новом списке из трехсот семидесяти двух задержанных появились имена наших сестер, наших мужчин и моего Нельсона. Какое облегчение! До тех пор пока СВР признавала, что арестованные находятся под стражей, вероятность того, что они просто исчезнут, была невысока.
В кромешной темноте я вышла в сад с мамиными ножницами. Я среза́ла цветы по запаху, а не по виду, так что не знала точно, что окажется у меня в букете, пока не вернулась в дом. Я поставила ветку жасмина и стебли гардений в вазу на маленьком столике, а остальные цветы отнесла к себе в спальню.
А на третий день Он воскрес…
Шла уже третья неделя. Но все же, как я говорила, иногда я чувствовала особые моменты – воскрешение приближалось.
В воскресенье рано утром мы погрузились в пикап Хаймито. Теперь, когда все машины были конфискованы, это был единственный оставшийся у нас транспорт, за исключением старого мула у мамы и нескольких тягловых лошадей у Деде. Мама застелила кузов старой простыней и усадила туда нас с детьми. Они с Деде сели спереди, рядом с Хаймито.
Мы ехали в Сальседо к первой мессе. Вокруг нас повсюду с полей поднимался туман. Когда мы проезжали поворот к нашему старому дому в Конуко, я почувствовала острую боль. Я взглянула на Норис в надежде, что она не заметила поворот, и увидела, как на ее красивом лице отражается борьба со страхом.
Никто и предположить не мог, что в тот день с церковной кафедры с нами заговорит Глас Божий. Никто из нас не ожидал такого от падре Габриеля, которого все считали марионеткой властей, поставленной на место падре де Хесуса после ареста. Когда это началось, я почти ничего не заметила. У Раулито случился один из его обычных приступов рыданий, и Жаклин, которая не может оставаться в стороне, когда кто-то плачет, подхватила его песню. Мину тоже была занята, «читая» перевернутый вверх ногами молитвенник Манолито. Мы с Деде пытались уследить за всей этой командой, а мама вносила свою лепту, то и дело бросая на детей строгие взгляды. Она постоянно всем твердит, что с нашими новыми теориями о разговорах вместо порки мы воспитываем настоящих дикарей.
– …бороться с тиранами, одновременно создавая новых…
Когда я это услышала, направляясь с детьми в притвор, то подумала, что ослышалась.
– …мы не можем оставаться равнодушными к тяжким ударам, которые обрушились на дома добрых доминиканцев… – потрескивал из громкоговорителя голос падре Габриеля.
– Ну-ка тише! – прикрикнула я так сурово, что дети перестали хныкать и обратили на меня все свое внимание.
– …каждому человеку при рождении Бог дарует права, которые не может отнять никакая земная сила…
Солнце ярко светило в витражное окно с Иоанном Богословом в набедренной повязке, которую некоторые церковные дамы считали слишком непристойной даже для нашей тропической жары. Я прислонила Раулито к крестильной купели и раздала другим детям по леденцу, чтобы они не шумели.
– …отрицание этих прав – тяжкое преступление против Господа, против достоинства человека…
Он продолжал, но я больше ничего не слышала. Сердце у меня выпрыгивало из груди. Я знала: если скажу это хоть раз, слова уже не взять назад. «О Господи, освободи моего сына, – взмолилась я. А потом добавила то, что не могла произнести раньше: – Позволь мне быть твоим жертвенным агнцем».
Когда падре Габриель закончил говорить, он поднял глаза, и в церкви воцарилась полная тишина. Мы были ошеломлены доброй вестью, которую принес нам наш Габриель[196]. Если бы в церкви можно было хлопать, мы заглушили бы его Dominus vobiscum[197] аплодисментами.
Мы провели в Сальседо целый день: между мессами сидели в парке, подкупали детей сладостями, чтобы заманить их на следующую часовую службу. К последней мессе, которая началась около шести вечера, их лучшие наряды были вконец перепачканы. С каждой новой службой слухи распространялись все больше, и толпы прихожан нарастали. Люди возвращались снова и снова, на каждую следующую мессу. Вскоре начали появляться и тайные осведомители. Мы легко распознавали их в толпе. Они стояли на коленях, упираясь задом в сиденье скамьи и озираясь по сторонам во время консекрации[198]. В глубине церкви я заметила Пенью, который явно следил за теми, кто пришел на мессу повторно, как мы.
Позже мы узнали, что это происходит по всей стране. В начале той недели епископы провели встречу и составили пастырское послание, которое должны были зачитать с каждой церковной кафедры в воскресенье. Церковь наконец-то решила разделить судьбу народа!
В тот вечер мы ехали домой в приподнятом настроении. Малыши крепко спали на руках у старших детей. Было уже темно, но, подняв глаза вверх, я увидела большую убывающую луну, похожую на нимб Бога, подвешенный на небе в знак его поддержки. Вспомнив свое обещание, я содрогнулась.
