Дальняя дорога идет мимо кабинета психолога, и я подумала, что заодно узнаю, почему они так задерживаются, – не потому, что мне правда было интересно, а просто чтобы чем-нибудь себя занять. То, что я увидела, превзошло все мои ожидания и даже шокировало (хотя, казалось бы, какой еще может быть шок после известия о смерти Рони?). У своего кабинета рыдала Дафна, причем не просто рыдала, а навзрыд, икая, захлебываясь, а наша ошалевшая и, видимо, овладевшая собой Рути ее утешала. А еще мне послышалось, как Дафна всхлипывала: «Это не моя вина, не моя вина!» Нет, мне не послышалось, я довольно четко услышала, но это было настолько дико, что я решила: показалось. Впрочем, у меня так много всего происходило внутри, что вбирать и анализировать чужие переживания я была не в состоянии, у меня – во мне – просто не было для этого места. Я повернулась и, пройдя опять мимо туалета, вошла в класс.
Минут через десять зашла растерянная Рути и сказала: «Дафна не сможет прийти. Она… плохо себя чувствует. Всех отпускаю домой. Я понимаю, что вам очень тяжело, и надеюсь, что вы сможете… сможете поговорить друг с другом, и… надеюсь, что на следующей неделе… Ах да, на следующей неделе Песах, каникулы… После каникул Дафна будет доступна для всех желающих. Сегодня вечером вы получите имейл о времени и месте похорон…» Я обернулась и посмотрела на Бэнци – долго и выразительно. И он, как всегда, меня понял, поднял руку и задал тот важный и страшный вопрос, который я задать не посмела: «А от чего Рони умерла?» Лицо Рути дрогнуло – именно все лицо: глаза, рот и нос одновременно, потом она несколько раз моргнула, а потом вздохнула, как будто знала, что этот вопрос возникнет, но очень надеялась, что рассосется. Наконец Рути сказала: «Она приняла снотворные таблетки, целую упаковку. Когда ее нашли, уже ничего нельзя было сделать». И закрыла лицо руками, как будто обороняясь от вопросов, которые должны были на нее посыпаться.
Но все молчали. То, как умерла Рони, ошеломило нас не меньше, чем сам факт ее смерти. Приняла снотворное – значит попросту покончила собой. Рути не произнесла эти слова, но и так понятно. Покончила с собой. В четырнадцать лет. Рони, самая спокойная, уравновешенная из всех нас, из самой благополучной – во всех отношениях – семьи. Рони, которая одинаково хорошо училась по всем предметам (в отличие от меня, с моими «удовлетворительно» по точным наукам), которая ни разу ни с кем не поссорилась и в чьей семье не принято повышать голос и все проблемы обговариваются и решаются трезво и рационально (в классе любили шутить, что родители Рони – не настоящие израильтяне, а только притворяются…). Рони, у которой всегда все было: личный компьютер, модная одежда недешевых марок, поездки на европейские курорты. (О многом Рони даже не просила, просто получала как вознаграждение за хорошие отметки и хорошее поведение.) А еще Рони всегда пользовалась большой степенью свободы – при условии, что соблюдались все договоренности с родителями, – возвращалась домой в любое время, и никто не названивал ей на мобильный (как мне баба Роза). А захотела, и ей разрешили покрасить стены в комнате в сиреневый цвет (с тем условием, что красить будет она сама как взрослый ответственный человек).
