В середине второго урока вошла Рути, наша классная руководительница, с таким видом, будто ее только что ударили сковородкой по голове. Она отозвала в сторону учительницу английского и долго с ней шепталась. Потом вернулась к нам и сказала, почти прошептала своим прокуренным голосом: «Случилась трагедия. Вашу одноклассницу Рони сегодня утром нашли мертвой. Только что звонила ее мама… – Тут она сделала паузу, чтобы не зарыдать, и обхватила левую руку правой, чуть прижав к груди. – Все уроки на сегодня отменяются и на завтра тоже, завтра похороны. А сегодня… сегодня к вам, чтобы проработать эту ситуацию, придет школьный психолог. Многие из вас ее знают, а для тех, кто не знает, – ее зовут Дафна, она хороший специалист и… вы можете задавать ей любые вопросы… Я сейчас пойду позову ее… Кэйт пока с вами побудет…» Кэйт кивнула, а Рути выбежала из класса, сдерживая рыдания.
Мы сидели молча, полностью пришибленные этой новостью, в которую невозможно было поверить, и продолжали смотреть в сторону двери, как будто ожидая, что сейчас вбежит Рути и скажет: «Я пошутила! С 1 апреля, ха-ха!» Или: «Это ошибка, с Рони все в порядке». А я ждала, что появится сама Рони со своим обычным невозмутимым видом и без тени улыбки, как всегда, когда она шутит, спросит: «Вы что, поверили этому бреду? Совсем ку-ку, что ли?!» Нет, никак невозможно поверить, этого просто не может быть, не может быть, это какой-то дурной сон, плохой фильм, который надо выключить. Эти мысли крутились в моей голове, перешибая боль, – до боли еще надо было добраться, но недоверие стояло между мной и болью. Пересекаясь взглядами с одноклассниками, я понимала, что у них похожее состояние. Мы все были скорее огорошены, ошарашены, чем в горе. Горе еще не пришло.
Ни Дафна, ни Рути не появлялись, а молча сидеть за школьной партой становилось невыносимым. Как будто молчание и бездействие способствовали принятию этой новости и делали ее правдой, как будто, согласившись вот так легко, без боя, поверить в смерть Рони, я ее предавала. Я подняла руку и попросилась в туалет. Кэйт кивнула – очевидно, ей тоже не хотелось говорить. Я добежала до школьного туалета, пустила холодную воду, сунула руки под струю и долго так стояла, забыв о том, что в Израиле надо экономить воду. Несколько раз попыталась сказать себе: «Рони нашли мертвой. Рони умерла», но выходило фальшиво, я себе не верила. Я закрыла кран, показала себе в зеркале язык и сразу возненавидела себя за это. И в наказание опять пустила воду и засунула в умывальник лицо. Вода брызнула, замочив волосы и майку. Я люблю так делать, когда жарко, но в тот миг было, скорее, неприятно. Зато придало реальность происходящему. Только это и было реальным. Я попробовала перестать дышать, чтобы проверить, сколько смогу выдержать. Недолго. И это не помогло. И тут я впервые подумала о маме Рони, представила, как она встает утром, находит Рони мертвой и почему-то первым делом звонит в школу, как будто это имеет значение – какая-то школа, как будто после того, как находишь свою дочку мертвой, что-либо еще может иметь значение. Но такая у Рони мама: долг превыше всего и бла-бла-бла… Она и Рони стремилась это привить. А может, она позвонила на автомате, может, тоже была ошарашена, а горе еще не пришло. А скорее, и то и другое вместе: когда долг превыше всего, многое можешь делать на автомате. Вот у Рути, нашей классной, всё наоборот. Она ни разу не сказала тех дежурных фраз, которые принято говорить в таком случае, вроде: «Это страшный удар для нас всех, большое горе…» Не сказала, потому что так оно и было: она была по-настоящему привязана к Рони, любила ее. Все любили Рони.
Когда я подумала, что все любили Рони, то вдруг поняла: это правда, Рони больше нет. Но я все равно ничего не почувствовала, потому что сама фраза казалась бессмысленной: что значит «больше нет»? Что значит «умерла»? Если сказать, например, «любовь» раз двадцать-тридцать, то получится какое-то «бовлю», совершенно бессмысленный набор звуков. Так же со всеми словами и со словом «умерла» тоже. Но тут я попробовала и поняла, что неправа. Если повторить много раз слово «
Пора было возвращаться в класс, поскольку за это время я должна была уже вернуться даже в том случае, если бы на нервной почве меня пробил понос. Но я пошла другой дорогой, более дальней: хотелось еще немного побыть в одиночестве, потому что, когда тридцать человек говорят «эмэтэмэтэмэтэмэт» – каждый про себя – и ты улавливаешь этот гул голосов, становится еще хуже. Я догадывалась, как больно мне может стать в любой момент, как только рухнет стена из неверия в смерть Рони и осознания бессмысленности этой смерти, а стена все истончалась. То неизбежное, чего я так боялась – полное осознание, – неумолимо надвигалось.
