Удивительно, что Рони никто не завидовал, но факт. Она всегда была одинаково ровной и дружелюбной со всеми и даже на минутные вспышки агрессии, свойственные некоторым мальчишкам, никак не реагировала, чем завоевала благодарность (а в одном случае и любовь) самых отпетых хулиганов. При всем дружелюбии она была закрытой и сдержанной и никогда не переступала ни с кем границ приятельского, ни к чему не обязывающего общения, что так несвойственно нашим соплеменникам (и детям, и взрослым), готовым излить душу при первой встрече, потом – в порыве ярости – проклясть до седьмого колена, а потом опять изливать душу и слезы, удушая в объятиях. Единственным исключением была я: со мной, новенькой, Рони сблизилась, как только я пришла в этот класс. Я всегда знала, что, раз у меня есть Рони, никакой другой близкой подруги я завести не смогу. Рони была собственницей, и, если бы я сблизилась с кем-то еще, она бы этого не потерпела. Конечно, не стала бы выяснять отношения и скандалить, просто отдалилась бы. Но я и не хотела больше ни с кем дружить. Мне вполне хватало Рони, и я гордилась тем, что она выбрала именно меня. Правда, с начала шестого класса я дружила еще и с Бэнци, но он мальчик, это другое, и Рони смирилась, хотя иногда не скрывала, что ревнует меня к нему. Бэнци, впрочем, тоже время от времени ревновал к Рони, причем довольно глупо, вызывая у меня смех, от чего он разъярялся еще больше, и мы ссорились, но быстро мирились. Сложно представить себе более разных людей, чем Бэнци и Рони. Но я любила обоих. Точнее, люблю. Любовь ведь не проходит со смертью человека. Правда? Хотя теперь к моей любви примешивается досада и обида. Я ошиблась, обманулась: не была я никаким исключением. Может, стояла на ступеньку выше, чем остальные, но, оказывается, и со мной Рони не была до конца откровенной, оказывается, я не так хорошо ее знала, как возомнила. Иначе я хотя бы могла догадаться о том ужасном и темном, что заставило Рони уйти из жизни.
Не понимаю, как я, заточенная на теме смерти, могла пропустить такое, не заметить. Ведь я полтора года жила с этим страхом – с тех пор как папа ушел, а мама провалилась в депрессию. Это была потенциальная плохая новость номер один, та катастрофа, которой я ожидала с минуты на минуту. Я столько раз представляла себе сценарии маминого самоубийства, что эти мысли стали навязчивыми. Утром я каждый раз задерживала дыхание, перед тем как заходила в ванную комнату, и сразу бросала быстрый взгляд в сторону ванны: не лежит ли там мама с перерезанными венами? Возвращаясь из школы, первым делом смотрела под наши окна: не валяется ли там изувеченная падением мама? А один раз тайком выбросила все пояса из ее шкафа, чтобы она не могла повеситься… Даже тогда, когда после очередного нового лекарства мама начала вылезать из постели, одеваться, причесываться, гулять, делать покупки, вести всё более продолжительные беседы, интересоваться моими делами, даже вернулась к сочинению детских книжек, мой страх не исчез. Съежился, скукожился, стал ручным, но не исчез. И давал о себе знать каждый раз, когда я не заставала маму дома или когда настойчиво названивала баба Роза, – я сразу думала: вот, всё, она звонит сообщить о маминой смерти. А секунду спустя уже стыдилась этой глупой, нелепой мысли и с облегчением улыбалась – до следующего раза. Я так привыкла жить с этим страхом, его ледяное прикосновение стало будничным, как мюсли с молоком по утрам. Получается, я правильно боялась. Просто немного не угадала: боялась того, но не там.
Одним из методов приручения смерти стала моя собственная попытка поиграть в эту игру. Год назад, во время единственной, но продолжительной ссоры с Рони я разговаривала по телефону с Широй и делилась переживаниями. Мне было страшно жалко себя, а Шире – приятно меня пожалеть и почувствовать свое превосходство. Жалуясь на то, что Рони неумолима и уже целую неделю отказывает мне в прощении, я, подогреваемая восклицаниями Ширы, все больше впадала в состояние аффекта и договорилась до того, что загадочным, театральным шепотом сообщила: в моей комнате открыто окно и, возможно, это знак – оно меня зовет… Довольная произведенным впечатлением, я спокойно улеглась спать, а на следующее утро меня разбудила всполошенная баба Роза, которой только что звонил школьный психолог. Оказалось, дурища Шира приняла мои слова всерьез, в слезах рассказала о том, как я ее напугала, своей маме, та позвонила нашей классной, а классная – школьному психологу. Поскольку в школе все знали о разводе и о маме, мои доводы, что это такая шутка, можно сказать, глупый розыгрыш, никого не убедили. Меня поставили на учет и назначили еженедельные встречи с психологом. До конца учебного года. Поэтому я и знаю Дафну.
