Конечно же, Шира не ограничилась тем, что рассказала об инциденте своей маме, и разболтала всему классу, причем сильно исказив и выставив меня полной идиоткой. Через неделю Рони не выдержала и подошла ко мне: «Мне просто нужно время. Зачем ты устроила весь этот цирк?» Я и сама не знала и успела сильно пожалеть, что так глупо себя наказала. Еженедельные встречи с Дафной были мучительны: она заставляла меня рисовать то дом, то дерево, то себя, то родителей, а рисую я ужасно – получалось как второй урок рисования, только она еще потом долго и внимательно изучала рисунки, качая головой, и говорила «гм», но ни разу это «гм» не расшифровывала. Правда, один раз спросила: «Мишель, ты правда видишь все в таких черных тонах? Почему ты рисуешь только черной ручкой?» Я зависла, потому что Дафна ни разу не предлагала мне ни фломастеры, ни цветные карандаши, но решила не упоминать это, чтобы она не заставила рисовать все заново… А еще Дафна задавала идиотские вопросы вроде: «Ты переживала, когда родители развелись?» Или проговаривала еще более идиотские истины: «Ты не виновата в разводе родителей, ты не виновата в депрессии мамы!» Тут я впервые поняла, что если ты умней, чем психолог, то психолог тебе не поможет. Рассказала об этом Рони, и мы похихикали.
Встречи с Дафной были довольно сносными – благодаря Рони. Рони посоветовала мне рассказывать Дафне о своих снах, чтобы таким образом убивать время и не слушать ее глупости. Но свои настоящие сны я не хотела никому рассказывать. Мы с Рони придумывали совершенно дикие сны для пересказа Дафне: то мне приснилось, как папа превращается в котенка, и я забираю его домой, и кормлю, и держу в секрете от мамы, то я просыпаюсь в комнате, похожей на шахматную доску, и не могу оттуда выбраться… Дафна таращила на меня свои и без того огромные и всегда накрашенные глаза и записывала что-то в блокнот. Иногда выходила покурить. Под конец года она стала слушать меня менее внимательно, а иногда во время моих сновидческих монологов подправляла маникюр, особо этого не скрывая. (Поэтому меня так удивило, что в день смерти Рони Дафна рыдала. Глуповатая, примитивная и довольно равнодушная Дафна – неужели она способна так рыдать? Почему? Ведь она совсем не знала Рони.)
А вот от бабы Розы так легко отделаться не удалось. Она тоже не поверила моим уверениям, что это «глупая шутка», и я могу ее понять: когда у дочки столько лет депрессия, поневоле забеспокоишься о внучке. Они, вероятно, не раз спрашивали себя, за что им такое, – баба Роза и деда Сёма, потому что более нормальных людей, чем они, сложно себе представить. Тем не менее, с тех пор как у мамы усилилась депрессия, баба Роза стала тревожной и подозрительной. После того утреннего телефонного звонка от Дафны она стала ежедневно заходить в мою комнату под разными предлогами – проверяла, чем я занимаюсь, и стучалась в ванную, если ей казалось, что я слишком надолго там заперлась. А один раз, обнаружив на моей голени кровавые царапины, целый час меня допрашивала и никак не могла поверить, что это я так неуклюже пыталась побрить ноги. На следующее утро я обнаружила свои одноразовые бритвы в мусорном ведре и решила их больше временно не покупать: пусть я зарасту и какое-то время не смогу ходить в шортах, зато бабушке будет спокойней. В общем, моя прошлогодняя идиотская шутка дорого мне стоила, но это была именно шутка, глупый эксперимент, минутная экзальтация. А тут – какая же это шутка? Как ты могла так пошутить, Рони?
