По мнению некоторых, Шарлотта не была его любовницей. Так это или нет, теперь уже не важно. Думаю, все же была; недаром он скрыл от нее, что собирается уехать на неопределенный срок. Будь Шарлотта просто хорошим другом, человеком, которому он читал стихи, которому написал множество писем, с которым советовался, будучи в затруднении, чье мнение ценил, он непременно обсудил бы с ней свои планы. Она, вероятно, расстроилась бы, но поняла, что отъезд необходим для его духовного роста, для дальнейшего творчества. А вот любовнице вряд ли могло понравиться, что он ради блага своей души покинет ее на несколько месяцев, а то и больше. Вероятно, Гете боялся неприятной сцены и решил просто поставить Шарлотту перед фактом. Как я уже упоминал, поэт был довольно равнодушен к чувствам других. Более того, будь у них чисто платонические отношения, зачем ей встречать его по возвращении с подчеркнутой холодностью? Шарлотта не хотела слушать восторженных рассказов об Италии. Осыпала поэта упреками: как он мог оставить ее так надолго?! Напрасно Гете твердил, что вернулся только ради нее. Казалось, она совершенно не рада его видеть. К такому обращению Гете не привык. Он писал Шарлотте: «Откровенно признаюсь, что не могу более сносить такое обхожденье. Когда я был разговорчив, вы заставляли меня умолкнуть, когда я хранил молчание, упрекали в равнодушии, когда я был весел с друзьями – обвиняли в холодности и пренебрежении к вам. Вы следили за всяким моим взглядом, порицали мои жесты, мои манеры и постоянно заставляли меня чувствовать mal а mon aise[83]. О каком доверии и искренности может идти речь, если вы намеренно меня отталкивали?»
Все тщетно. Шарлотта так и не сменила гнев на милость, и с тех пор они встречались только на приемах.
Перед отъездом из Веймара Гете взялся за седьмую книгу романа, однако, хотя думал о ней постоянно – и в Италии, и после возвращения в Веймар, – писать не спешил. Рискну предположить, что он просто не знал, как продолжать. Он написал более половины книги, и конец был не за горами. Вильгельм уже управлял театром, и Гете наверняка понимал: помимо счастливого конца, типичного для авантюрного романа, ему нечего прибавить к сказанному.
Наверное, он оставил бы роман незаконченным, не посети его совершенно новая мысль, сулившая придать роману глубину, которой не было в первоначальном плане.
За восемь лет, минувших после бегства поэта в Италию, случилось много событий. Произошла Французская революция. Людовик XVI и его прекрасная супруга встретили смерть на эшафоте. Войска молодой Республики разбросали поднявших на них оружие австрийцев и захватили Рейнскую область. По-видимому, Гете догадывался, что человек будущего станет совсем не таким, как человек прошлого. Ему придется жить в другом, измененном мире. Когда в 1794 году Гете опять взялся за работу над романом, цель его была уже иной. Он хотел показать, какое развитие претерпевает личность героя под влиянием разных обстоятельств, прежде чем он, вооруженный силами, что даровала ему природа, посвятит себя благу своих собратьев. Темой романа стало не театральное искусство, а искусство жизни. Не уверен, что таковое существует, однако слова эти не кажутся мне бессмысленными. В других видах искусства, например, в живописи, среда накладывает ограничения, но жизнь ограничена только смертью; с нею она просто прекращается. В других видах искусства люди добиваются мастерства, а в жизни лучшее, что можно сделать, – хорошо выполнить плохую работу. Искусство – результат замысла, в жизни же почти всегда правит случай, и ее можно считать сплошной импровизацией.
Гете некоторое время перекраивал, переписывал и подправлял части старой рукописи, а потом опубликовал роман, но уже под другим названием: «Годы учения Вильгельма Мейстера».
Сюжет романа весьма сложен, и я могу поведать читателю лишь самую суть. Но сначала напомню: в восемнадцатом веке читателей интересовало в повествовании прежде всего действие. Они хотели удивляться неожиданным поворотам и не очень-то замечали, что повороты эти совершенно неправдоподобны. Чтобы вызвать неприятие, совпадения должны были быть уж совсем немыслимыми. Правдоподобие ввели писатели-реалисты девятнадцатого столетия; по их мнению, происходящее должно быть не просто вероятно, но неизбежно. Современный читатель – детерминист, а читатель восемнадцатого века не сомневался во всесилии Случая.
