«После того как я приложился к руке короля и почтительнейше поблагодарил его величество за назначение меня деканом собора Святого Павла, я сказал ему, что он даровал мне покой до конца моих дней. Он ответил: «Ничего подобного, уверяю вас», и прямо заговорил о высочайшем месте, о коем я страшусь и думать, и объявил о намерении вверить его моим заботам. Тут короля пригласили к ужину, и я успел лишь ответить, что когда у его величества будет время, я надеюсь убедительно разъяснить, что принесу более пользы, служа на том месте, куда он меня уже определил. Отныне я в немалом стеснении. С одной стороны – трудно противоречить желанию его величества, и еще труднее устоять перед милостью, которую он мне оказывает. С другой стороны – должность сия никак не согласуется с моими взглядами и наклонностями. Всем этим я обязан епископу Солсберийскому (речь о Бернете) – моему самому лучшему и самому худшему другу. Лучшему – ибо он всегда обо мне исключительно доброго мнения; худшему – ибо именно он посоветовал королю так поступить. Может показаться, будто мы с его преподобием сговорились; не знаю, как выпутаться из этого страшного недоразумения: я хотел бежать от сана епископа, а меня желают сделать архиепископом. Я словно заблудился в колючих зарослях и без милости его величества не выберусь, не исцарапав лица. А теперь я поведаю вашей светлости то, что таится в глубине моего сердца. Я очень долго – и благодарю за то Господа – посвящал себя службе, не требуя никаких наград, и старался, как мог, делать все наилучшим образом. Господу было угодно весьма сурово, но с большой милостью ко мне отлучить меня от любви к сему миру, и потому мирское величие меня не только не привлекает, но и отталкивает. Я искренне верю, что могу принести не меньше, а то и больше добра в моем теперешнем положении и пользоваться ничуть не меньшим авторитетом и влиянием, ибо люди скорее полюбят человека, который больше трудится, будучи в меньших чинах. Если же я себя пересилю и займу столь высокое место, предвижу, что согнусь под тяжким бременем, сникну духом, стану человеком никчемным и через некоторое время умру совершенным глупцом».
Вильгельм III Оранский был не из тех, кого можно отговорить от задуманного. Несколько месяцев он наседал на декана, убеждая принять пост, который для него определил. Тиллотсон понимал, что многие священнослужители отнесутся к этому назначению с яростным негодованием. Они видели в Тиллотсоне «врага церкви, а не ее опору». Когда слухи о назначении Тиллотсона просочились за границу, говорили, что «настал конец государственной религии». Дабы порицание звучало совсем уж убийственно, его изрекали на латыни: «Actum est de Ecclesia Anglicana». Были и такие, кто считал, что их заслуги перед церковью, как до, так и после революции, дают им право притязать на высокий пост архиепископа. Как и многие другие, Тиллотсон по горькому опыту знал: успех порождает зависть, ненависть и злобу людей, которые его не добились. Его, такого доброго и мягкого, это приводило в уныние. И как человек глубоко порядочный он не хотел заступать место того, кто пострадал за свои убеждения.
Король отметал все доводы Тиллотсона. Как писал декан в другом письме к леди Рассел, король не любил повторять просьбы и не любил отказов. Тиллотсон очень полагался на суждение этой женщины и, находясь в расстройстве духа, написал ей еще раз, прося совета. Леди Рассел ответила, что его долг принести жертву – благородную жертву, писала она, – и не перечить долее желанию монарха. Декан сдался. Он попросил короля об аудиенции и сообщил о своей готовности принять сан архиепископа. Король «весьма милостиво сказал, что давно не получал столь приятных известий».
По просьбе Тиллотсона о назначении объявили только полгода спустя. В тот день он отправился в Ламбетский дворец – навестить смещенного архиепископа. Однако Санкрофт его не принял, и Тиллотсону пришлось отправиться восвояси. Королева потребовала, чтобы доктор Санкрофт покинул резиденцию, но тот решил не трогаться с места, пока его не выдворят по закону. После соответствующих юридических процедур смещенный архиепископ в сопровождении своего камергера и главы канцелярии сел в лодку и отправился в частный дом в Темпле.
