Над руинами Колизея, над аренами и цирками, над обглоданным временем Большим гоночным треком всё так же нависала тяжесть Колосса.
Колени сами собой подогнулись, настолько острые чувства порождала в нём статуя.
Только так, распростёршись ниц в униженной позе, Стэнли был способен на этом месте справиться с чувствами. Что может быть глупее — чувак, заливающийся слезами в виртстьюте. Однажды его так коротнёт до смерти. Впрочем, ему было плевать.
Даже не глядя ввысь, он помнил каждую мраморную складочку на теле Колосса.
При всех масштабах статуи, она была исполнена донельзя грубо, будто скульптор только начал над ней работу, отойдя буквально на минуту и грозя спустя мгновение вернуться. На поверхности мокрой глины до сих пор остались случайные борозды от его грубых ладоней. Пропорции нависающей над градом и миром не слишком антропоморфной и почти бесполой фигуры — в ней слегка угадывались женские черты в некоторое округлости бёдер и едва намеченных сосках груди — не выглядели хоть сколько-нибудь совершенными. Отпечатанные папиллярными линиями пальцы художника ещё не завершили свой труд, они ещё должны были работать… увы, Стэнли знал, что некому было отважиться на подобное кощунство — завершить то, что не было завершено.
Эта песня была прервана на высокой ноте, но прервана была задолго до коды.
И в этом также была своя задумка автора. Колосс не был исполнен символом природного совершенства. То, что олицетворяла статуя, не было ни совершенным, ни природным. Ни его существование, ни его безвременная кончина.
Колосс печально глядел в пустые небеса интервеба безглазым своим лицом, отнеся левую руку чуть назад в загораживающем жесте, правой же гигантская фигура хваталась за вонзившийся ей в грудь предательский кинжал.
Стэнли мог только догадываться, благодаря каким анатомическим буграм мышц статуя создавала подобное ощущение у зрителя, но по ней с первого же взгляда становилось понятно, что Колосс изображал отнюдь не сцену благородного суицида во имя защиты тех, кто остался позади. Несмотря на исступлённую жертвенность, усматриваемую в изгибе этих плеч и подъёме головы, зрителям была явлена финальная сцена именно убийства. Если хотите, ритуального жертвоприношения.
Фигура Колосса не желала такой смерти, она и понятия-то такого «смерть» не знала, умирали другие, но не она. Но заклание состоялось, клинок был обнажён и, придя в движение, завершил начатое. Колосс замер в момент осознания тягчайшего из предательств, осознания вящей неспособности что-либо исправить или повернуть вспять, осталось сделать так, чтобы тот, кто узрит эту жертву, тотчас осознал, во имя чего она состоялась.
Стэнли поднялся на ноги и тотчас поспешил отвернуться.
Ромул вернулся из своего похода незримой тенью. За него глаголило Знамение, за него действовали Соратники, тотчас принявшиеся восстанавливать разбросанные повсюду сети агентов Корпорации. Но он молчал. Самый полёт «Сайриуса», никак не объявленный и оставшийся неизвестным большинству жителей Матушки, остался лежать под спудом слухов и городских легенд. Законсервированный корпус корабля также был оставлен болтаться бесхозным где-то там, во внешней Сол-систем, за поясом Койпера.
И тем не менее, и безо всякого Знамения, какое значение ему ни придавай, и полёт этот тридцатилетний, и тихое после него возвращение — они несли для человечества свои неизбежные плоды. И масштаб последствий того, что случилось, не опишет никакой Колосс.
Стэнли часто думал, что было бы, если бы Ромул остался, не улетал бы со всем ядром командной и управленческой цепочки Корпорации в дальний путь. Помогло бы это? Быть может, не улетай бы они все, не стоял бы тут сейчас Колосс, и всё было бы хорошо.
Нет, не было бы.
Да, без малого тридцать лет, на которые агенты Корпорации, да и Стэнли лично, постарались уйти как можно ниже радаров и залечь на дно так, чтобы ни одна корпоративная сволочь не зацепилась — они бы не ушли впустую. И многих хороших друзей Стэнли за эти годы тишины и безвременья потерял, но дело было не в этом.
Тот факт, что именно на эти годы пришлись первые пандемии киберчумы, и заварилась всеобщая паранойя по поводу зловредной Корпорации, следы которых искали разве что не у себя под кроватью. Но главное, именно на время вояжа «Сайриуса» пришёлся расцвет того, что впоследствии назовут Помрачением.
Внезапные бунты вспыхивали по всему Мегаполису, оставляя после себя сожжённые башни.
Эпидемия немотивированной жестокости и аутоагрессии постепенно захватила всю Матушку.
Это ощущалось как чёрная волна, катившаяся по миру. Волна безумия, словно вирусная болезнь, передавалась от человека к человеку, неважно при личном контакте или посредством голосовухи через «айри». Срывало с катушек случайных людей без разбора. Мафусаилов после третьей фазы и совсем зелёных мальков, едва покинувших ясли. Корпоративных шишек с их виртуальной бронёй и десятилетями дорогущей терапии за плечами и опустившихся нарколыг, живущих от дозы к дозе на нижних ярусах агломераций.
Безумие косило всех, не оставляя шанса и людям пропащей Корпорации.
