Как-то раз они слушали вместе Шестую симфонию Чайковского в Народном доме района Эминёню. «Когда у меня появятся деньги, чтобы купить себе граммофон и пластинку, я первым делом куплю эту пьесу», – сказал Исмаил после концерта.
Фрида любила и классическую, и турецкую музыку, но этот жанр был ей незнаком. Однако после воскресенья ей нужно было встретиться с Исмаилом в другой обстановке. Она согласилась.
Она не могла поверить своим глазам, когда вошла в анатомический театр больницы Джеррахпаша. Амфитеатр постепенно заполнялся пациентами, которые смогли встать с коек, врачами, администраторами, медсестрами. Подиум, на котором обычно все было заставлено подставками с пробирками для опытов, баллонами с воздухом, бутылями спирта, инструментами и реактивами, был расчищен, и на нем стояли музыканты.
– По обе стороны от Мюзейен-ханым – это все известные исполнители: Селахаттин Пынар, Неджати Токьяй, Уди Кадри… – перечислял Исмаил на ухо Фриде с восхищением.
Эти имена ни о чем ей не говорили, но она кивала, стараясь казаться заинтересованной. Они сели.
Меланхоличная любовная песня Мюнира Нуреттина. Кристальный голос Мюзейен Сенар разносился эхом под куполом амфитеатра, как будто песня лилась прямо с неба. Все пациенты, молодые и старые, мужчины и женщины, слушали словно в глубоком экстазе. За Фридой сидели больные туберкулезом, и у многих сейчас на глазах были слезы.
«Должно быть, эта болезнь делает людей крайне эмоциональными», – подумала она.
Следующей была народная песня «Йеменим» – «Моя клятва»…
Пока Сенар пела:
– Как по мне, – сказала она, – Аллахом клянусь, как связали меня клятвой – я смотрю, делать нечего, взяла да сбежала с любимым!
Голос профессора Петера Шульца был слышен издалека. Он кому-то объяснял, что всегда предпочитал не умного, но работящего ученика студенту умному, но ленивому:
– Если у студента много мыслей, как его называют, дитя мое?
– Умный, эфенди! – воскликнул один.
– Да, он умный, он не делает заметок, и он спит! Но есть студент, мыслей не много, он не очень сообразителен, но все записывает и слушает. Я говорю первому на экзамене: «Поспите еще годик, эфенди!», а второму: «Вперед!»
Говоря это, он осматривался, очевидно, ища знакомые лица. Он улыбнулся Фриде и обратился к ней по-немецки издалека: «Музыка чужая… Но голос красивый!» Тут он поморщился и добавил: «Это действительно хороший спектакль в наши дни, чреватые множеством бедствий, не так ли?» – снова спросил он на своем родном языке.
– Это так, – пробормотала Фрида.
Говорит ли он о войне вообще? Или, оставив свою обычную сдержанность, намекает на обстановку в Турции? Чем ближе были немецкие войска, тем все заметнее были голоса националистов. Особенно после крушения «Струмы» и безразличия к катастрофе в турецких газетах. Правда или нет, но говорили, что есть и такие, кто не стесняется нацистских приветствий на людях. Кто знает, что чувствуют сейчас профессор и другие его коллеги, кто бежал в Турцию от нацизма?
Исмаил догадался, что профессор чем-то недоволен, и сердито прошептал Фриде на ухо: «Скажи ему, если ему здесь не нравится, пусть возвращается туда, откуда пришел. Посмотрим, будет ли ему там уютно!»
Фрида не могла не понять Исмаила. «Я не знаю, что он имеет в виду, но уверена, он не относится к Турции пренебрежительно», – ответила она так же тихо. Он знал, что Исмаил искренне любит и ценит своего наставника. Однако тот факт, что профессор жаловался на страну, в которой жил, при этом еще и обратился к Фриде на их общем языке, должен был заставить Исмаила почувствовать, что его чуть ли не предали.
Следующая песня Мюзейен Сенар, которую все, кроме Фриды и Шульца, знали и обожали, тоже была веселой. В припеве певица хлопала в ладоши, приглашая присоединиться и публику. Фрида принялась прихлопывать, не желая, чтобы этот разговор продлился.
Но дальше снова одна за другой прозвучали протяжные печальные песни. Главный врач Эсат-бей, сидя перед Фридой и Исмаилом, сказал: «Мы думали подбодрить пациентов веселыми песнями, но они явно предпочитают грустные».
– Вы, турки, любите грустную музыку! – без обиняков заявил Питер Шульц, не заметив гневного взгляда Исмаила.
– И их можно понять. Чему радоваться в наши дни?! – внезапно сказала Фрида.
Главный врач и Исмаил одновременно посмотрели на нее с удивлением.
– Если так будем думать мы, врачи, если мы позволим себе распуститься, что же остается тяжелобольным? – внезапно сказал Эсат-бей. – Пусть идет война, пусть нам тяжело сейчас, но жизнь важнее. По крайней мере, для нас жизнь должна быть превыше всего.
