– Они? Кто они? О ком ты говоришь?
Несмотря на вновь растущий гнев, Исмаил заметил промелькнувшую в глазах сестры тревогу. Он тут же смягчился: раз он смог напугать сестру, расстановка сил изменилась.
– Я говорю о евреях. Мы знаем, насколько они предприимчивы. Дорогой, не сердись снова. Я же ничего плохого не имею в виду. Только позволь мне сказать кое-что важное: если она решила выйти за тебя, но ты сам не склоняешься к этому браку, будь осторожен, иначе оглянуться не успеешь, как уже женат и даже не поймешь, как это случилось! И тогда не говори, что я тебя не предупреждала!
«В этом вся Баисе, – подумал Исмаил. – Самым миролюбивым тоном в двух-трех предложениях высказать столько мерзости и добавить в конце, что, конечно же, это „только твое дело“».
– Но, конечно, это только твое дело.
Нет, Баисе-ханым, на этот раз я не собираюсь отдавать вам все карты в руки.
– И я это знаю, сестра. Я уже давно не ребенок, и жаль, что ты не поняла это раньше. А теперь слушай внимательно: я говорю вам о Фриде, всем вам, в первый и последний раз. Она много значит для меня, она очень нужна мне. Никто не понимает меня так хорошо, как она, никто не готов пожертвовать многим ради меня, как готова она. В тот день, когда я решусь жениться, никого, кроме нее, не назову моей невестой. Что касается ее обращения в ислам, я никогда не попрошу ее об этом, если только она сама искренне не захочет, но не думаю, что когда-нибудь это случится. Так есть и так будет. Ничего другого. Я хочу, чтобы вы это знали. Надеюсь, я смог объяснить.
– Я поняла, – прошептала еле слышно Баисе. – Хочешь чаю?
– Нет, спасибо, пойду подышу воздухом.
Он взял со стола сигареты и направился к двери. Сухо поздоровавшись с Исмигюль и матерью, сидевшими во дворе, он вышел на улицу и направился в «Кюллюк», сыграть партию в нарды или шашки, если найдется партнер.
Слова сестры все еще звучали в его голове. К счастью, Баисе была честной и надежной. Она исполнила свой долг, как она его понимала, попытавшись отговорить брата от этих отношений. Но если она сказала: «Я понимаю», значит, она приняла ситуацию, нравится ей она или нет, и больше не скажет ни слова, что бы ни думала. Да и неисправимая любительница романтики Исмигюль – «Ой, как красиво, благослови вас Бог» – немного похихикает, немного поплачет и обнимет Фриду. Но вот мать и брат Искендер, которые после смерти отца стали глубоко набожными… Ну что ж, им тоже придется все принять.
Он пожал плечами и закурил новую сигарету. Как ни странно, слова сестры прояснили его мысли и чувства, а не запутали.
Он лечит, он обязан лечить людей независимо от их религии, языка, класса или расы! И он любит Фриду независимо от ее религии, языка, расы или класса. Так же, как и она его. Без условий, без оговорок, и никак иначе. Только так и можно, если уважаешь свою любовь и самого себя.
– Жаль, что нет больше их знаменитого кофейного сервиза и пирожных, все в прошлом! – сказала Эмма.
– Ты прямо как Мария-Антуанетта. Что такое пирожное по сравнению с нормами хлеба? Вдумайся, всего триста граммов! – ответила Фрида, кладя дольку лимона в обжигающе горячий чай.
Глубоко вздохнув, Эмма поняла, о чем говорит сестра.
– Если у них нет хлеба… А помнишь, Фридушка, как мы после школы клали шоколад в половинку булки и уминали за обе щеки.
Фрида подтвердила:
– Как я могу забыть! Мы съедали почти по килограмму хлеба в день! А сейчас в буханке чуть больше полкило, хлеб полагается только тем, кто работает, и то только для определенных профессий, по спискам. Студенты-медики туда не входят.
Но Эмма, казалось, даже не услышала последних слов.
– Мы ели так много хлеба, но не были толстыми. Да ты и сейчас худая.
Сестры сидели в «Маркизе». До окончания занятий в университете оставалась неделя. Фрида позволила себе небольшую передышку: легкий, непринужденный разговор с сестрой был для нее как глоток воды для усталого путника в пустыне.
Эмма выбрала это место, пропустив мимо ушей возражения Фриды. «И лучше пойти туда вечером, когда полно народу. Выпьем чаю и поглазеем. Посмотришь на людей, которые не носят белый халат и фонендоскоп на шее», – сказала она со смехом.
Они сидели под витражом в стиле ар-деко. Фрида заметила, что в кондитерской говорят преимущественно на французском, английском или немецком, и огляделась: иностранцы, левантинцы, греки, евреи… Вон за столиком в углу госпожа Фельдман, одна из близких подруг ее матери, узнала их, помахала издалека и что-то сказала на ухо даме рядом. Хорошо, что им с Исмаилом были не по карману такие дорогие заведения, иначе об их отношениях давно бы уже стало известно родителям.
Слегка выпрямившись, Эмма огладила талию тонкими руками.
– А я, если б не корсет, не влезла б ни в один из прошлогодних нарядов. Ты можешь представить!? У меня всегда была самая тонкая талия среди всех моих подруг. И в кого я превратилась!
– Ты все так же красива, не волнуйся! – пробормотала Фрида, пытаясь подавить раздражение. Но все же не выдержала. – Почему для тебя так важно быть красивее всех?
