- Небольшой отряд, припасы, оборудование… В общем только самое необходимое – уже догадываюсь, где можно совершить проникновение на нижние уровни Заветного Города и не желаю терять время. А время сейчас – самое ценное, что у нас есть.
- Хорошо, – кивнул Сергей. – Договоришься обо всём со Звягинцевым – мне только что доложили, что он спускается сюда… кстати – неужели действительно у Города есть нижние уровни и на них можно как-то попасть?
- Бездна Теней, – кивнул учёный.
- Остроумно, – усмехнулся Крутов. – Что ж, удачи тебе, – и, развернувшись, вместе с президентом направился к выходу.
Пётр Андреевич ещё какое-то время следил за ними взглядом, а потом ещё раз начал перебирать в мыслях состав отряда. Он должен быть небольшим – десять-пятнадцать человек, чтобы не терять мобильности. Учёных из них как минимум треть. Остальные – бойцы «Особого отдела». Желательно – отряд Холецкого… Румянцев тоже должен быть в отряде – у него большой потенциал… А из оборудования придётся взять только самое необходимое – много просто не унести…
Внезапно ученый ощутил, как в голове у него словно повеял прохладный ветерок, что-то зашуршало, а затем он услышал сухой трескучий голос: «Я тоже желаю войти в состав вашего отряда», – от неожиданности Васильев чуть не подскочил на месте, встряхнул головой, но потом успокоился, вспомнив, что на базе находится необычный гость – тот, в чьих непосредственных интересах было выяснить всё об истинных причинах, приведших Шао’ссоров на Меридиан. Командующий Шро’так…
Барретт молчал. Молчал потому, что ему больше нечего было сказать, ведь он уже рассказал всё. Всю правду о том, что происходило сейчас на Земле. Всю правду о том, почему пять обычных девочек вместе со своими семьями оказались здесь, в космосе, на военном корабле, само существование которого было тайной за семью печатями… Всю правду о стражницах Завесы…
В кают-кампании царила напряжённая тишина.
Конечно, поначалу Эдгару никто не поверил. Но он был красноречив, настойчив и убедителен. К тому же в его распоряжении был весомый аргумент – всё, о чём он говорил, было правдой. А после посещения капитанского мостика все сомнения отпали окончательно…
Шок.
Нежелание принять правду, смириться с ней. Нежелание поверить в то, что так долго от тебя скрывали нечто настолько чрезвычайно важное не только правительство твоей страны, но твои собственные дети! С этим было не легко смириться. Не легко было это даже осознать. Но Барретт с убийственной, неумолимой чёткостью расставил все точки над «i» и сумел доказать правдивость своих слов. Девочки ему не мешали – не осмелились. Сами они не смогли бы объяснить родным всё. А рассказать им правду после столь долгого времени недоговорок и обмана… У них просто не хватило бы на это духу. Зато у Барретта хватило. Он не щадил их, рассказывая всю правду, разрушая их жизни, такие привычные и устоявшиеся, отнимая то единственное, что у них ещё оставалось – доверие родных людей. Ян Лин пыталась смягчить этот удар, но… тщетно.
А стражницы просто безмолвно ждали, когда советник президента закончит, страшась того, что будет потом. Ужас перед тем, как на всё это отреагируют их родители, сковал девочек не хуже самых прочных кандалов. И сейчас в глазах каждой читалось кроме страха перед будущим ещё одно – невыносимая боль от того, что всё, чем они дорожили, все их строго выверенные жизни, секреты – всё это рушилось, погребая под обломками надежду на лучшее. Как было объяснить родным, что ложь, сокрытие своих двойных жизней были необходимы? Как было сказать им, что несмотря на эту необходимость, каждая из них мучилась угрызениями совести с самого момента обретения магического дара – мучилась из-за того, что не могла – не имела права – поведать об этом никому, даже самым близким людям на Земле?
Никак.
И поэтому каждое слово Барретта было подобно удару хлыста, рассекающему плоть до костей, а сам Эдгар, казалось, принял на себя роль безжалостного и сурового палача. Впрочем, так оно, наверное, и было, ведь он подвёл черту под прежней жизнью стражниц столь же стремительно и неумолимо, как и настоящий палач пресекает жизнь преступника. И самое страшное в нём для стражниц было даже не то, что он им не сочувствовал. Самое страшное было то, что он попросту оставался безразличен, словно бездушная машина. Эта его монотонность, почти безэмоциональная речь, взгляд, который, казалось, смотрит сквозь тебя… Всё это действовало на девочек угнетающе и даже заставляло их смириться с собственной безпомощностью. А когда Барретт, наконец, закончил, ни одна из них не решилась сказать что-либо, не решилась нарушить тишину и лишь молча, со слезами на глазах и невыразимой болью в душе смотрела на своих родных, холодея от страха.
А родные…
