— Да ничего, десятник. Оступился. Я в полном. А что это мы сегодня так загораем? Кто резину тянет?
Так должен был спросить Пат Пахтор; так и спросил. Хотя все «что» и «почему» были мне известны куда лучше, чем и десятнику, и инженеру, да и начальству еще повыше.
— Да вот такая пора пришла: все дела переделали. Хотя и говорят, что такого не бывает.
— Да ну, этого и правда быть не может. Вон, смотри: одна бригада уже точно собралась в дорогу.
— Ну, у них работа другая. Им еще дела хватает. А нам дана команда: идти, сдавать костюмы. Значит, сегодня уже точно работы не будет.
Это я тоже узнал задолго до него.
— Ладно. Тогда я пошел сдавать?
— Вали. А после этого вернись сюда. Все вернутся.
— Зачем?
— Так приказали.
Я знал, кто приказал и зачем. Знал и то, почему в сторонке, но недалеко от площадки, где всегда шел развод по работам, расположились охранники — не двое, как обычно, а человек двадцать.
— Вернусь, — пообещал я. Повернулся и неторопливо зашагал — сдавать костюм. Шел, лавируя между кучками таких же, как Пат Пахтор, отныне переставший существовать — недоумевающих и даже начинавших тревожиться.
Спешить мне некуда: изохронную робу и через десять минут не поздно будет сдать. Тем более что там, у входа, уже набралась очередь таких же, как я, сдатчиков. Поэтому если я приму еще левее и пройду рядом с той командой, что костюмов не сдает и собирается садиться в длинный скользун, который и доставит их на место, — мои маневры ничьего внимания не привлекут, подозрений не вызовут…
Я еще замедлил шаг. Потому что в группе было семнадцать монтарей и за то время, что я обходил их по кривой, надо было на скорую руку пошарить в голове каждого из них — чтобы найти слабейшего. Народ простой, но собирался из разных миров, а во всяком месте к защите сознания относятся по-разному: в одних об этом вообще ничего не знают, в других это — роскошь для немногих, зато в третьих, что побогаче и поразвитее, этим пользуется большинство населения. И мне нужен был человек по возможности совершенно раскрытый. Не то чтобы я не справился и с противником посильнее; но сейчас это нужно было сделать с наименьшей затратой энергии — и попроще, потому что практики у меня некоторое время, по известным причинам, не было — а тут, как в любом искусстве, необходимо постоянное упражнение.
Среди первых десяти я так и не смог никого выбрать. У тех, у кого защита напрочь отсутствовала (таких было трое), сознание на уровнях, которые мне нужны, было заторможено до такой степени, что просто не воспринимало никакого воздействия. По ним можно разгуливать вдоль и поперек часами — и без всякого толка. «Счастливые люди, — подумал я. — Им легко живется. Но если не найдется ничего лучшего…»
К счастью, нашлось. Он был одиннадцатым.
И дело заключалось не только в том, что у него не стояло ни одного блочка: нервная система у него была слабой, легко подвижной, делая его весьма внушаемым.
Я ворвался в него, словно атакующий солдат. И ударил сразу, блокируя его сознание на, самое малое, шесть часов. «Интересно», — мельком подумал я, тараща глаза на человека, медленно оседавшего на землю в нескольких шагах от меня. При этом я невольно замедлил шаг, что естественно для всякого любопытствующего прохожего. А видя, как к нему бросились его сотоварищи и беспомощно засуетились, не понимая, что и как, — я свернул и направился прямо к ним. Их знаний хватило, чтобы нащупать пульс и понять, что парень жив. Но ни хлопанье по щекам, ни брызганье в лицо водой не заставили его вернуться в сознание. А если бы помогло, это могло означать лишь одно: что мне пора на пенсию — которую, впрочем, никто не собирался мне платить. Пока я подходил к ним, их старшой успел по своей связи вызвать медиков. Я подошел достаточно близко, чтобы, поглядев на лежащего без сознания парня, посочувствовать:
— Вот беда-то какая…
— Ты доктор, что ли? — хмуро осведомился тот. — Нет? Ну, и линяй своей дорогой.
— Не доктор, нет, — честно ответил я. — Но видывал такое. Могу спорить: трое суток постельного режима, как с куста. Заездился. Так что паши без него.
Старшой — в таком звании ходил в этой группе инженер — сплюнул и смерил меня взглядом, словно решая: дать в челюсть сразу или еще погодить.
— На тебе, что ли, пахать? — спросил он с легким призвуком пренебрежения в голосе.
— Это решают двое, — ответил я. — Кто пашет и на ком пашут.
Он помедлил. Легко прикасаясь к его сознанию, я следил за ходом мыслей. И, зная, каким будет вопрос, был уже готов к ответу.
