Слава Кисель появился во втором классе. Кучерявый блондин с веснушками, отличник, по своей привычке в школу надел форменную фуражку. Школьная форма нашего времени предполагала мальчикам носить серые брюки, серую гимнастёрку с ремнём и пряжкой и фуражку такого же серого цвета с кокардой. Славка был сыном военнослужащего, подполковника Киселя, откуда приехал, я не знаю, но явно из России. Фуражка выдавала. У нас фуражки не носили никогда. В первые же дни его заприметили хулиганистые местные мальчишки, дали пару пощёчин, сбили фуражку, чтоб не задавался. Сколько бы ни надевал Славка её обратно, они сбивали фуражку. Он поплёлся домой, держа фуражку под мышкой. С этих пор Славка ходил с открытой густой шевелюрой натурального блондина.
«Кисель — на ниточке висел!» — пошутила однажды Татьяна Сергеевна, и эта поговорка пошла в массы. Мама моя рассказывала, что я пришёл из школы и с порога объявил: «Мама, а ты знаешь, наш Кисель — на ниточке висел». На школьном стенде «Наши мамы» висела фотография Славкиной мамы. Старшая пионервожатая Постовалова Валя, когда устанавливала эту доску, говорила нам: «Посмотрите, ребята, какие красивые у нас мамы. Какая красивая мама у Славика». Я забыл лица, но отчётливо помню, что считал красивой маму Саши Полторакова. А ещё я думал, почему же их мамы красивые, а наши? Под их мамами я подразумевал русских мам, только их фотографии красовались на стенде. В ментальности нашего народа выставлять фото женщины напоказ не поощрялось.
Итак, Слава Кисель, весёлый компанейский активный передовик учёбы был моим школьным товарищем, я нередко заходил к ним домой, на Шаумяна, 25. Ещё в малую группу нашего товарищества входил Юра Мысоченко. Нас интересовали всякие математические головоломки, другая занимательная литература. Со временем появились табуированные подростковые темы, Куприн с «Морской болезнью», Гладков с «Цементом».
Славка Кисель дал мне прозвище Мурашкин, потом сократил его до Мушкина. Мушкин какое-то время сопровождал меня. Сразу же пошла по устам рифмованная прибаутка в армянском варианте: Մուշկին՝ տռեմ ակուշկին[70].
Славка переехал в Ленинакан (перевели отца) в седьмом классе. Мы переписывались регулярно. Я помню, в то время у меня появилась тяга к стихоплётству, я посылал ему в письмах свои вирши на несколько страниц, получал иронические рецензии. Не помню, писал ли он сам, но разбирал мою писанину основательно.
Кажется, это было на каникулах после десятого класса, я увидел на улице Славку Киселя. Мы радостно поздоровались, стали прогуливаться по проспекту. Тут Славка остановил проходящего парня: «Ара, дай сигарету». Надо сказать, что парень в этот момент не курил. Он достал из кармана пачку, протянул Киселю. Тот взял и жестом показывает, мол, теперь прикурить дай. Парень молча достал спички. Пока Славка прикуривал, он меня спрашивает на армянском: «Ռուսաստանից ա էկէ՞լ[71]». Я кивнул, смущённо улыбаясь, мол, не знает местных привычек.
А из школьной жизни мало что осталось в памяти, кружки, олимпиады, задачки, ничего особенного.
Таня Лаврова проучилась первые три класса, потом растворилась в неизвестности. Светлая, веснушчатая, с короткими косичками и пышными белыми бантиками, Таня Лаврова была образцовой ученицей, и, по-видимому, пользовалась повышенным вниманием со стороны мальчиков. Начальная школа формирует становление гендерного осознания, самоидентификации, и эти движения внутри классного социума уже намечаются. Я тайно обожал её, ещё не понимая этого понятия, может, это было и не обожание, а какое-то другое влечение. Но я тянулся быть рядом, созерцать и впитывать её действия, эманации зачатков женственности. С Таней Лавровой была дружна и ходила парой другая Таня, Суслова. Суслова была невыразительной, педагогически манерной, неулыбчивой и непривлекательной для меня девочкой. Она тоже училась на отлично. Суслова была светлокожей с классической темно-русой косой до лопаток. Она тоже ушла после третьего класса.
И хотя гормональные томления и всплески поджидали нас ещё только в пятом классе, уличные похабные характеристики и пересуды время от времени проявлялись в мальчишеской среде. Ерицян Хачик по поводу двух Тань высказался так: «Լավրովան Միկոյանի սիրածն ա, Սուսլովան էլ Միկոյանի բոզն ա[72]». Ей-богу, тогда, видимо, в третьем классе, я знал, что սիրած это хорошо, а բոզ это плохо, но детального содержания этих слов не понимал. Почему Микояна? Он был первый парень, первый мальчик в классе, отличник, красавчик, спортивный, отважный, по-современному, звезда. Поэтому двух «русских красавиц» молва автоматически приписала его «гарему».
Полтораков Саша проучился со мной до конца восьмого класса, потом переехал в Тольятти. Отец его был инженером и получил назначение в новостроящийся автомобильный завод ВАЗ. Мать Саши, Диана Владимировна, преподавала в вечерней школе рабочей молодёжи здесь же, в старом здании 4-й школы.
