— На это один мой знакомый, пишущий рассказы, сказал бы: в курортном городе, как в жизни: встречаешь всех, кроме того, кто нужен.
В этот момент опять явился Владо, открыв дверь раньше, чем успел постучать, спросил опять о чем-то несущественном. Я ответила и сказала, что еду в управление. Мелькнула мысль, что он тотчас позвонит Генову и обман откроется, но думать об этом не хотелось. Дала Владо какие-то указания, и через несколько минут мы с Николаем пошли к машинам.
В полуденный зной шоссе не так забито, как с утра или под вечер. Мимо проносились главным образом машины туристов-иностранцев, для которых не существует неудобных часов или сезонов. Мой Жожо изо всех сил старался не отстать от «лады», на прямых участках выжимал сотню, а я прямо-таки физически ощущала, что он вот-вот рассыплется на пышущем жаром асфальте, маслено блестевшем под палящими лучами солнца. Остановились у нашего дома, я сбегала за пляжными вещами, и на «ладе» поехали к центру.
Николай вышел в белом костюме, фиолетовой рубашке и, укладывая на заднее сиденье пиджак и сумку, сказал, что хотел надеть джинсы, но не выносит униформы в любых ее формах.
— В последнее время, — сказал он, садясь за руль, — даже на международные симпозиумы являются в джинсах.
Я в шутку спросила, почему бы ему не отпустить бороду, она бы очень ему пошла, а он, усмехнувшись, ответил, что причин несколько. Во-первых, отец, мать, родные и соседи сочтут за сумасшедшего. Во-вторых, в глубинах подкоркового сознания значительной части его коллег и тех, от кого он в той или иной мере зависит, зародятся такие определения, как «несерьезный», «сноб», «пижон», «политически отсталый». Последнее меня рассмешило, и я спросила: а как же быть с революционерами, художниками, поэтами? Оказывается, он уже задавал себе этот вопрос, но с ответом ничего не вышло.
— А вообще, — сказал он с явным желанием покончить с этой темой, — в сорок лет начинаешь понимать, что «человек» звучит не только гордо, но и весьма загадочно, и ста тысяч лет не хватит для его изучения. В бороде же есть что-то рациональное: на ней можно экономить… полчаса ежедневно.
Замолчали… Я представила себе Николая с бородой, на международном симпозиуме. Он уже профессор, делает доклад о мостостроении. Все с интересом слушают. В заключение он подкрепляет свои мысли опытом строительства нашего моста. Раздаются аплодисменты, а он говорит, что в успешном проведении эксперимента заслуга не столько его, сколько исполнителя — инженера Лили Доневой, которая благодаря своим способностям и эрудиции в этой области довела… и так далее.
— В какой ресторан вы меня поведете, Лили?
Я так вздрогнула, что чуть не выронила сигарету. В следующий момент до меня дошло, что он, хотя и на «вы», назвал меня Лили, а не инженер Донева. Уже одно это было счастьем… К тому же мы ехали вдвоем в чудесной машине. Взаимопонимание, установившееся между нами, летящее навстречу прекрасное современное шоссе, манящее все дальше и дальше, лазурное море внизу, мои мечты — все слилось воедино.
— Не все ли равно? — ответила я, чуть помедлив, потом повернулась к нему, но он как раз обгонял городской автобус и ему было не до меня.
Я откинулась на спинку сиденья, затянулась сигаретой и подумала, что не так уж плохо жить хорошо. На первых курсах техникума наша кураторша часто говорила, что нам ни к чему тянуться за теми, кто проводит лето на Золотых Песках или в Варне. Те люди думают о своих собственных удовольствиях и не интересуются, могут ли все остальные проводить лето так, как они. Выросшая в далеко не блестящих условиях, я реагировала на подобные оценки особенно обостренно и, глядя на иностранцев, заполнявших побережье, испытывала сложные чувства, причем верх обычно брали неприязнь и презрение к ним — эксплуататорам, паразитам, буржуям, капиталистам, и как еще только я их не называла! В студенческие годы, когда я каждое лето стала работать администратором в одном из отелей на Золотых Песках (чтобы пожить на море), я поняла, что девяносто пять процентов приезжающих сюда немцев, французов, шведов и прочих иностранцев — люди среднего достатка: учителя, инженеры, журналисты, чиновники, техники, рабочие, которые целый год трудились, как муравьи, на всем экономили, чтобы позволить себе двадцать дней отдохнуть на теплом южном море, да еще в таком, наверное, единственном в мире месте, где иностранцы поставлены в более привилегированное положение, чем местные жители. Уже тогда у меня начали появляться мысли, в которых теперь я уверена на все сто процентов: жизнь человека полноценна, когда он получает удовлетворение от своего труда и может сочетать его с приятными ему развлечениями. Отказывать себе в удовольствиях жизни — грабеж, насилие над человеческой личностью. Если в определенных обстоятельствах насилие над собой неизбежно и граничит с подвигом, то чем можно объяснить теории, возводящие его в подвиг, когда в этом нет необходимости?
