На кладбище стоны, причитания. У шести, выкопанных в ряд могил стоят заколоченные гробы, и к каждому приникла, обхватив его руками, женщина, а то и две. Все они деревенские, все в голос причитают, стараясь перекричать одна другую. В их причитаниях я улавливаю лишь отдельные слова, а потом начинаю различать целую фразу, почти непрестанно повторяемую женщиной у ближнего ко мне гроба:
— Господи-и-и! Убить гадюку мало-о-о… Господи-и-и! Убить гадюку мало-о-о-о…
Лили не видно. Спрашивать неловко, тем более что на меня глядят косо, злобно или просто с любопытством. Чувствую, что постепенно становлюсь центром внимания, на меня смотрят больше, чем на причитающих женщин, делается страшно неудобно. Наконец директор Тодоров выступает вперед, чтобы сказать прощальное слово, и тут же на другом краю начинает отпевание поп. Неприятная заминка. Генов бежит к попу, что-то ему шепчет, и тот смолкает. Что говорил Тодоров, я так и не услышал, потому что все стоящие рядом со мной комментировали конфуз с попом.
— Людей верните! Сына моего отдайте! Соколика моего! — вдруг кричит одна из женщин, воздев к небу кулаки, и бросается к Тодорову.
— Верните! Верните! — подхватывают женщины у гробов, и снова поднимаются стенания, а я, пользуясь тем, что никто на меня не смотрит, незаметно выбираюсь из толпы.
Почти наверняка здесь разыгран классический вариант: Генов дал согласие, но не оформил его письменно, и теперь перед законом он чист, как ангел. А легковерные расплачиваются за свою доверчивость. Во всяком случае, я должен увидеть и объект, и Лили. Этот мерзавец Генов прекрасно понял, что вопрос, где Лили, вертится у меня на языке, знал, что я его не задам, и нарочно прикидывался удрученным, ничего не замечающим. Что-то подсказывает мне: она на объекте, и я решаю — сначала туда, а если ее там нет, к ней домой. Теперь, когда мои подозрения стали почти уверенностью, когда прояснилась роль Генова, когда я понял, что Лили пошла на это ради меня, чтобы не сорвать сроки сдачи объекта, чтобы я не разочаровался в ее способностях и в ее готовности мне помочь, меня вновь охватывает теплое чувство благодарности и близости, зародившееся уже при первых наших встречах. А я-то так подло отстранился от нее именно в эти два месяца. Скорее всего, принимая решение и начиная работу на свой страх и риск, она еще и не подозревала о перемене в наших отношениях. Но когда прошел целый месяц и ни одного звонка, она, конечно, все поняла, да и сплетни уже до нее дошли. Другая на ее месте прекратила бы работы.
— Вы из инженеров будете? — спрашивает молоденький таксист, когда я говорю ему, куда ехать. Отвечаю «нет», чтобы не разжигать его любопытства, но, видно, весь город только об этом говорит.
— Но едете туда из-за катастрофы? — продолжает выпытывать он.
— Нет. — Однако это его не успокоит, поэтому добавляю: — Я журналист.
— Сколько ей дадут?
— Кому?
— Да этой, начальнице моста.
— Не знаю. Разве она виновата?
— Она. И тот, из Софии.
— Из Софии?
— Ну да.. Инженер, который сделал планы моста. Укатила с ним в Созопол и бросила работу на самотек…
На стройке ни души. Все на похоронах. Машина останавливается у огромного опорного столба, упавшего прямо на дорогу. Расплачиваюсь и отпускаю шофера, он медлит, смотрит подозрительно. Но тут я мгновенно забываю о нем: там, наверху, на последней не рухнувшей плите, поддерживаемой балками, сидит Лили. За моей спиной разворачивается машина. Нарочно иду по обходной дороге. Хорошо, что шофер не заметил Лили, иначе наверняка остался бы понаблюдать за нашей встречей, а она, кажется, будет драматичной.
Лили встречает меня совершенно спокойно. Курит, во взгляде, пожалуй, даже твердость, но протянутая мне рука совершенно безжизненна. Видимо, Лили настроила себя на сугубо официальные отношения. Сажусь напротив, закуриваю. Лицо у нее изможденное, постаревшее сразу лет на десять. Курим, молчим.
— Так что же случилось? — Голос у меня какой-то сдавленный.
Скользнув по мне взглядом, она отводит глаза. Пожалуй, сначала надо как-то объяснить эти два месяца.
— Ведь я же тебе говорил, что у Ани больное сердце. Началось осложнение, и ни на что, кроме врачей и больниц, времени не оставалось. Звонил несколько раз, но тебя не было дома.
Она не смотрит на меня, но я краснею, представив себе, как она дежурила у телефона, не выходя из дому. Из-за этой лжи неубедительно звучит и другая — о дочери. Тут же возникает мысль: оправдываться глупо, да и возврат к нашим прежним отношениям невозможен, бессмыслен. Она и сама понимает это, не дурочка. Остается деловая сторона отношений.
— Правда, что Генов был против этой арматуры?
В уголках ее губ появляется какое-то подобие усмешки.
— Он обещал подписать, да? Но не издал распоряжения, уехал. А ты начала работы под свою ответственность. Так?
Лили не отвечает, даже не поднимает глаз, и я понимаю почему. С письменным распоряжением Генова или без него она не выдержала экзамена, ее решение оказалось неудачным. Но вопрос об ответственности совсем не то, что вопрос о способностях. Я кладу руку ей на плечо и говорю мягко:
