В Зеленкове его не ждали. Не узнали. На освещенных улицах попадались ему одни сгорбленные старики, но никто не остановил его, не поздоровался. Ровно ослепли все, подумал Желязко. Головы у всех белые; старики шаркали галошами по сыпучей тропинке, преувеличенно злобно ругали козу, жену или запертую скотину; хлопали потайными калитками, и все снова замирало в вечерней тиши. Со всем уже смирившийся, голодный, он зашел в корчму, взял бутылку пива и тихо уселся в сторонке, изо всех сил стараясь уловить хоть слово из разговоров. Неужели никто не узнает его, не скажет о нем ни словечка? Нет. Старики были скупы на слова. Ни тебе «Добро пожаловать», ни «Как ты, где? Жив ли отец?». Отверженный, отлученный от стада, сидел Желязко в своем углу, чувствуя, что все эти люди ненавидели его уже за то, что он еще жив и никак не оставит их в покое. Кроме стариков, за столами сидели и совсем молодые ребята, похоже, в первый раз силились опрокинуть рюмку виноградной. Этих Желязко не знал. Но старики — почему они молчат? Прошлое вспомнили? Его судят? Но раньше разве сидели бы они вот так в летнее время днем в сумрачных своих домах, а вечером над кружкой пива? А может, тоскуют о былом, о детях, разлетевшихся по городам вместе с внуками? Что же еще берегут они так ревниво под сенью своих лесов — словно призраки, забытые промелькнувшими годами? Верно, за этим и приехал сюда писатель — перенести стариков туда, в грядущие дни.
Так и не услышав ни слова, Желязко ушел из корчмы. Мог ли он знать, что на самом деле все было совсем не так. Не успел он захлопнуть за собой дверь, какой-то щуплый старикашка вскочил с места и, кривляясь, изобразил за его спиной нечто, понятное только посвященным; остальные склонились над столом и, словно черепахи, вытянув шеи, зашептались.
Кто-то сказал:
— Ничуть не изменился.
— А важничает-то как.
— Что ж ему не важничать!
— «Добрый вечер» даже не сказал.
Так шептались старики, сдвинув над столом головы. Даже будь он здесь, Желязко все равно так и не понял бы, что о нем думают зеленковцы. Выйдя на темную улицу, он оглянулся, никто не попытался догнать его, окликнуть. Он резко свернул к отцовскому дому и почувствовал, как перехватило дыхание, словно в те давние дни, когда он приезжал из города на каникулы. Было уже поздно. Мрак всползал по деревянным ступеням, липнул к стенам. Наконец он решился и постучал. Никто не ответил. Желязко постучал сильнее, полный горькой обиды и страха, что его услышат соседи или братаны, которые опять начнут приставать, приглашать в свои новые дома. Постучал еще. Почему никто не отвечает? Желязко не помнил, кто купил дом, но открыть-то могли?
Он нажал на ручку. Дверь не поддавалась; если поднажать, откроется, подумал он. Навалился отяжелевшим телом, дубовая дверь заскрипела. Никто не крикнул, не остановил его. Нажал еще — голова нырнула во мрак. Желязко прислушался: что-то взвизгнуло, болезненно охнуло, торопливо зашаркали по доскам чьи-то ноги. Он сжался у стены — взмокший, лишившийся голоса и дыхания.
И все смолкло.
Весь следующий день и еще много-много дней его будет бить дрожь при одной мысли о бессонной и гневной ночи, проведенной в отцовском доме, но никому никогда не обмолвится об этом ни словом.
Никому. Даже лесу, в который он собирался углубиться, как только забрезжит рассвет.
Уже были видны первые зеленковские дома, когда из молодой рощицы прогремел выстрел. Тина качнулась, взглянула на него расширенными глазами; белая, сразу ставшая красной блузка примяла колосья. Но кто стрелял? И почему в девушку?
Напрасно он бежал, стараясь догнать неведомого убийцу.
