Не пойдет он к братьям. И зависть и ненависть — все подымалось в нем; уйдет отсюда, за тридевять земель убежит, скроется, только бы не видеть их, не слышать их золотых голосов. А неплохо бы все-таки узнать, где это они в наше время, когда всюду идет такая стройка, умудрились добыть пять мешков цемента, кирпич, доски? Жилья не хватает, а братаны возводят дома один за другим — не укладывалось в голове у Желязко это чудо.
Отец их, Толум, больше всего гордился тем, что научил сыновей не стыдиться никакого труда, чтобы горы могли своротить, если нужно. И братья славились этим своим трудолюбием, хотя гор никаких не сворачивали — просто между делом строили себе дачи, дома, а совсем недавно устроили четверым племянникам квартиры в столице. Как тут не вспомнить старого Налбантова, который собирался жить три века. Желязко только удивился гениальной способности человека приспосабливаться к любым условиям, чтобы существовать вечно. Человечество никогда не погибнет, думал Желязко, глядя на процветающих братьев. Пройдет через войны, революции, геологические катаклизмы и чумные эпидемии, через саму смерть, но жить будет. Даже если планета изменит свой путь или развалится от ядерной катастрофы, семя человеческое рассыплется в космосе и все-таки найдет место, где можно будет прорасти заново.
Желязко опустил голову и заглохшими огородами вернулся в деревню. Упорно напоминал себе, зачем он сюда приехал, но перед глазами плясали ухмыляющиеся физиономии братанов. Напрасно он злится. Не хочет выглядеть перед ними наивным дурачком, а перед собой? Есть у него слова, оружие, которым можно было бы победить эту страсть тащить, загребать, копить — все во имя будущего блаженства. Может ли он противопоставить этому свою жизнь — безрассудную, бессонную, выпившую до последней капли его силу? Или жизнь тех, кого он любит? И не забыл ли он в лютой своей ненависти к наводнившим город деревенским богатеям, что страна наша давно уже не та оголенная злыми ветрами и что люди в ней имеют право на кусочек личного счастья, в чем бы оно ни выражалось — в даче, машине, даже самолете, какая, в конце концов, разница?
Желязко прошел по селу из конца в конец. Нигде ни души. Еле переводя дух, спустился к реке, счастливый, что удалось избавиться от братанов. Сбросил рубаху и, голый до пояса, бросился на траву. Увидел бы кто, непременно решил бы, что не в себе человек, вроде писателя, купившего дом бабки Доны. А, наплевать, пусть думают, что хотят. Он здесь на своей земле, и все тут ему знакомо и близко. Он врастал в корни и песчинки, в тихое журчание реки, в жужжанье невидимых мошек, жуков и пчел.
Под вечер подул ветерок, погнал по луговине выдранные из стогов клочья сена, ударил в лицо, наполнил глаза, ноздри, волосы запахом трав и неба. Ветер облизывал его как маленького, трепал поредевший чуб; в голове было пусто, только одно пробивалось сквозь дремоту: хорошо бы, как тысячу лет назад, порыскать в прибрежных вымоинах, поискать вертких усачей и золотистых линей. Однако не двинулся с места. Но до чего же неверными казались ему теперь его собственные слова о природе, о том, что она беспощадна к человеку, даря ему жизнь, а потом умертвляя его. Кто дал ей такое право? — злился он. Только привыкнешь, приноровишься к капризам и ее и своим, как она уже стучится, торопится оголить темя, кости… Сейчас Желязко ни за что не повторил бы тех сетований. Он сливался с зияющими, жаждущими складками земли, как с губами любимой — вечное объятие с землей, — но сохранял свой собственный облик.
До заката Желязко бродил у реки и в конце концов не заметил, как попал в буковые и дубовые леса, опоясанные самшитовым подростом. Жадно упивался зеленым ароматом, сорвал несколько листков, растер их в ладонях, но, когда солнце закатилось за холм, идти дальше не решился. Да и не было у него ясного представления о том, где он хочет побывать, хотя тянуло в самую глушь — к тому бешеному водовороту, к лесопилке, к Большому и Малому пладништам, в тенистый Чатырлык, где, он помнил, росли самые могучие и стройные дубы. Поздно, решил он, нечего карабкаться во тьме по кручам.
