Желязко был в лесу один, отрешенный от вечных своих будней, наполненных тяжелыми, трезвыми мыслями, искушениями и упреками за несделанное и недоделанное, вдали от вечной необходимости приноравливаться к начальству и подчиненным, к милым женщинам, к секретаршам, ко всему этому миру, который меняет звук и смысл слова, заставляя кружить в воздухе только его оболочку, а настоящее прячет нетронутым на самом дне; вдали от всех своих представлений о созидающемся мире, об извилистом пути, по которому разметаны идеалы стольких людей, засевших в отделанных дубом или просто ясенем кабинетах, стены которых ограждают их от павших и от живых, чьи раны еще кровоточат.
— Под этим дубом, под этим буком я остановлюсь…
Он слышал голос Воеводы, чувствовал его сердце — отец любил его, ненавидел свою жизнь, обвинял сына в том, что остался непонятым и умрет непонятым, живым уйдет в подземный мрак, недоступный человеческому взгляду. Железным крюком впился старый в его душу и в любую минуту мог швырнуть его с вершины в пропасть. Голос крови, ее упрек заживо хоронил и его тоже.
Рядом послышались голоса. Желязко обошел заросли, чтоб кого-нибудь не испугать. Кашлянул, затрещали под ногами сухие ветки, но голоса по-прежнему взбирались вверх по склону. Может, это просто ручей, журча, пробирается меж корнями вековых стволов. Но чем светлее становился лес, тем явственней слышались голоса. Тут были люди. Молодые. Они спорили о какой-то мельнице; хриплый мальчишеский голос упрямо доказывал, что еще во время Преображенского восстания мельницу эту до основания разрушили орды Шукри-паши и что недавно один из наследников отыскал документы, подтверждающие права его деда, мельника, и с разрешения властей восстановил постройку. Больше того, мельницей заинтересовались в Софии, какой-то министр отпустил деньги, и на мельницу привезли огромную бочку вина — для туристов.
— Что, не верите? — настаивал он.
— Да что-то не верится, — возразил девичий голосок.
— Попробуем вина — поверим, — сказала другая девушка.
— А мы и попробуем, спорим?
— Посмотрим.
Раздался смех, спутавший все голоса.
— А вы не болгарка. — Желязко опять различил хрипловатый юношеский голос. — И нос, и волосы…
— Все может быть, — в девичьем голосе дрожало лукавство.
— Кто же вы?
— Угадайте. Вам это очень интересно?
— Чешка, — спрашивавшего опередил другой юноша.
— Нет.
— Да немка же! — твердо заявил хрипловатый голос.
— Угадали.
— Из Федеративной или из ГДР?
— Из ФРГ.
— А что вы тут делаете?
— Здесь, в горах? Или с вами? — рассмеялась девушка.
— Нет, вообще.
— У меня мать болгарка, родилась здесь. А раньше мы жили в Тегеране.
— В городе, где во время войны произошла знаменитая встреча? А музыку вы любите?
— Магнитофона у меня нет, и записей я не делаю. Предпочитаю, чтоб магнитофон был у моего приятеля. Всегда можно отобрать.
Юноши растерянно примолкли. Желязко тоже чувствовал себя неловко в прозрачном лесу: ни вернуться назад, ни выйти к ребятам — еще примут за любителя подслушивать чужие разговоры.
— Эмо, пригласим их вечером к источнику?
— Идет.
— А что там?
— Кока-кола и маг с колонками.
— Ты хочешь, Анни? — спросила полунемочка свою молчаливую подружку.
— Вы смотрели передачу матча из Софии?
— Да.
— Наши продулись.
— Нет, наши были в форме.
— Почему вы говорите «наши»?
— Как почему? Ведь у меня отец немец.
— Значит, вы за них, а не за нас.
— А вы как думаете?
— Вы верующая?
— Нет.
— Где вы учитесь?
— В русской гимназии.
Ребята переглянулись.
— Мы тоже были, только нас выгнали. Правда, Эмо?
Желязко не выдержал и вышел из кустов. На небольшой полянке, белой от земляничного цвета, стояли четверо; он остановился, пораженный их юностью: мальчишки, еще ни разу не бритые; тонконогие девушки в джинсах, у каждой на пальце колечком закручен цветок клевера, на головах — веночек из голубой вероники. Что нужно здесь, в этих пустынных местах, вдали от людей, этим ребятишкам, с глазами, в которых прячется смех и огромное любопытство к миру, к себе подобным?
— Сколько вам лет?
— А сколько вы мне дадите?
— Я и так знаю, вы в пятом классе.
— Вот еще!
— В шестом.
— Еще чуть-чуть.
— В седьмом.
— В девятый перешла, — помогла ему наконец полунемочка.
— Да ну!
Ребята обрадованно засмеялись, они явно были на год-другой старше. Вслед за ними засмеялись девушки.
— Вы слушаете иностранное радио? Наш директор говорит, что господа работают для нас на четырнадцати станциях.
— Нет, — ответила девушка. — Меня это не интересует. И потом, я же могу слушать немецкое радио.
— Эмо, — заговорил молчаливый приятель того, с хриплым голосом. — Помнишь, мы как-то записали на пленку целую передачу для Болгарии на английском. Гвоздь чуть с ума не сошел, когда мы запустили ее прямо в классе.
— Роскошный номер. Мы тоже такое устроили, только со Стравинским. Наш прямо умирает по нему. Сначала никак не мог усечь, откуда музыка, подумал — откуда-то из коридора. Целый урок слушал, так никого и не вызвал. А под конец наш маг вдруг как грохнется на пол!
— А какая была музыка?
— Да я уж не помню…
