Если воспоминание связывает настоящее и прошлое, это движение по слоям времени, то сон — это движении души к истине. П. А. Флоренский говорит о первой ступеньке на этом пути: «Сон — вот первая и простейшая, т. е. в смысле нашей полной привычки к нему, ступень жизни в невидимом. Пусть эта ступень есть низшая, по крайней мере чаще всего бывает низшей; но и сон, даже в диком своём состоянии, невоспитанный сон, — восторгает душу в невидимое и даёт даже самым нечутким из нас предощущение, что есть и иное, кроме того, что мы склонны считать единственно жизнью»[217].
Это движение к беспредельной, трудновыразимой свободе, к которой приблизился Блаженный Августин, однажды задавшийся вопросом об отношении времени к душе: «Ты вечный — Отец мой, я же пребываю во времени; мысли мои, сердцевина души, раздираются шумной толпой преходящего, и как будет дотоле, доколе не прильну я к Тебе, не сольюсь с Тобою, очищенный и расплавленный в душе твоей»[218].
Становление самопознающей души является важнейшим предметом искусства. Это движение реализуется через динамику вертикального времени.
Вертикальное время, как время души, обладает сложной слоистой структурой. Однако невозможно представить душевную жизнь в виде покоящихся слоёв неподвижных образов. Н. А. Бердяев писал об особой динамике душевной жизни: «Время экзистенциальное не исчисляется математически. Его течение зависит от напряжённости переживаний, от страдания и радости»[219].
Введение в теорию художественного времени концепта «вертикальное время» позволяет задаться вопросом о возможности представления динамики предельных душевных состояний в кинематографе.
Существуют ли визуальные образы, способные выразить эту динамику? Бердяев говорит о движении, сходимости экзистенциального времени к точке: «В нём (экзистенциальном времени) происходит творческий подъём, и бывают экстазы, оно более всего символизируется точкой, говорящей о движении вглубь»[220].
Предельно напряжённые, экстатичные состояния характерны для героев Ф. М. Достоевского. Кинематографисты неоднократно пытались экранизировать повесть «Кроткая». В этом нет ничего примечательного. Известно, что Достоевский является одним из самых «экранизируемых» авторов мировой литературы. Для нашего исследования важно, что внешней реальности в повести как таковой нет. По сути, весь текст произведения — внутренний монолог героя у гроба юной жены-самоубийцы.
Аскетизм внешних средств этого произведения не должен вводить нас в заблуждение: «Есть писатели, для которых проблема времени не представляет особенной важности и которые довольствуются поэтому традиционными формами художественного времени. Для Достоевского, напротив, художественное время было одной из самых существенных сторон художественной изобразительности»[221].
У Достоевского в короткой предварительной части от автора говорится: «Теперь о самом рассказе. Я озаглавил его „фантастическим“, тогда как считаю его сам в вышей степени реальным. Но фантастическое тут есть действительно, и именно в самой форме рассказа, что и находим нужным пояснить дополнительно»[222].
Уже название глав заставляет предполагать сложную временную форму. Модусы настоящего, прошлого и будущего оказываются неупорядоченными, их последовательность нарушена. Так, IV раздел первой главы называется «Всё планы, планы» и явно говорит о переживании предвосхищения будущего, но уже следующий за ним V раздел «Кроткая бунтует» указывает на настоящее, а VI — «Страшное воспоминание» — отбрасывает нас в прошлое. В главе второй названия разделов также отражают внезапную смену временной ситуации: «Пелена вдруг спала», «Всего только на пять минут опоздал», «Слишком понимаю». В этих «вдруг», «всего только на пять минут» пульсация живого времени.
То, что художественное время произведения организовано как время внутреннее, даёт возможность мгновенных переходов от времени воспоминаний ко времени впечатлений, ожиданий и надежд. Эта особая пластичность временной формы позволяет автору воплотить в произведении свою «тоску по текущему»[223], погрузиться в мгновенные изменения человеческой души.
Сам внутренний монолог героя максимально приближен к главному событию — падению жены героя из окна. Сознание героя как бы всё время кружится около случившегося, заставляя остро переживать необратимость этого почти случайного события.
Однако в произведениях Достоевского в их временной организации есть то, что можно назвать «длинным приводом»[224]: воспоминание о событиях отдалённого прошлого. Отношение души персонажа к давнему воспоминанию оказывается сложным, динамическим, требующим понимания и серьёзного исследования.
Настоящее время, переживаемое рассказчиком, оказывается сопряжённым у героя Достоевского с событиями его жизни, произошедшими раньше. Герой рассказывает нам не только о самоубийстве жены, событии непосредственно предшествующем рассказу, но и о событиях далёкого прошлого. По сути, он рассказывает свою биографию.
