Отсутствие письменных документов, повествующих о городской истории, вынуждало канцеляристов обращаться в своих изысканиях к устным преданиям и рассказам старожилов. Эти источники не сохраняли точных датировок. Используемые в них временные категории – «в древние годы», «в прошлых де давних годех», «слыхали де оне от отцов и дедов и прадедов своих» и т. д. – отсылают к свойственной фольклору обобщенной «старине». Подтверждением подлинности устных свидетельств и одновременно своеобразным связующим звеном между «древними временами» и «современностью» становились существующие «и поныне» топонимы и материальные памятники прошлого.
В 1760 г. из Киева писали: «что оный город верхний давно был от татар и других народов осаждаем и разоряем, о том с происходимого в народе слуху известно, но когда именно и от кого те разорения чинимы были, неизвестно»[262] [здесь и далее курсив мой. – В.Т.], а также что «при Киеве старых городов оставшихся развалин и городищ и никаких признаков ныне почти не видно, кроме что по народной молве над рекою Лыбедью было не малое жилье, также близ Киево-Межигорского монастыря на горе был князя Владимира двор, которое место называется и поныне Вышгород»[263].
«По слухам» помнили о татарских набегах в стоявшем на Белгородской засечной черте Валуйске: «в котором именно году и по какому резону построен в валуиской архиве точного известия не отыскалось и по слуху влекущему от старожилов видимо, что строен по признакам от набегов неприятельских людей татар, для того что оной город состоит от поганской стороны весьма пограничной». О том же, по словам канцеляристов, свидетельствовало нахождение около города большого военного склада («магазина») для снабжения полков, состоявшего некогда «весьма в немалом числе провианта», «которого и поныне след значится»[264].
К обобщенным «древним временам» относились и воспоминания о Смуте. «По известию обывателей, Польшею в древния годы» был разорен город Серпейск[265]. Из Волоколамска отвечали, что «по сказке волоколамского солдатской слободы жителей отставного солдата Степана Толстикова да прежних служб солдатских детей положенных в подушной оклад Степана Садомова с товарищами показано, слыхали де оне от отцов и дедов и прадедов своих и тои слободы от старожилов, что в прошлых де давних годех от поляков город Волоколамск был осажден, токмо не взят, и то польское войско стояло напротив города на север за речкою Городенкою в поле от городовой осыпи в версте, где и поныне есть наподобие шанцов вал, которое место в поле и ныне называется Полки»[266]. О том, что «город в прошлых давних годех не по одно время от польских людей был в разорении»[267], сообщалось в ответ на анкету Герольдмейстерской конторы из Великих Лук.
Для канцеляристов из Суздаля главным доказательством бывших военных конфликтов оказались обнаруженные ими остатки старинного оружия. Они писали, что хотя об основании города «достоверного описания в Суздальской провинциальной канцелярии не имеется: но признавательно оное канцелярией, что го-родовое строение строено было от защищения иноплеменников и междоусобныя брани», поскольку «при суждальской провинциальной канцелярии в каменном архиве хранятся древние самопалы (кои ныне за самою ветхостию и заржавением уже негодны), ядра каменные великие посредственные и малые и железные рубленыя малыми частями картечи и свинец, к тому ж из древних рукописных воеводских списков видится, что все гражданские жители, то есть до архиерейского Спасского и Покровского монастырей служители, расписаны были кто с бердышами и саблями, а иные с копьями и другим студеным оружием»[268]. Приведенное свидетельство, безусловно, показывает искреннее желание ответчиков предоставить как можно более полные сведения о городском прошлом. Однако оно демонстрирует и то, что орудия, сохранившиеся, вероятно, со времен осады и разорения Суздаля в Смутное время, горожане середины XVIII в. уже не могли идентифицировать. Об этом красноречиво свидетельствует единственный вывод, к которому они пришли: «знатно каковые-нибудь неприятельския были на город нахождения»[269].
