Число респондентов анкет Академии наук и Сухопутного шляхетного корпуса (собиравших сведения независимо друг от друга[201]) было кратно больше, поскольку опросы направлялись не только в губернии и провинции, но и в воеводские канцелярии, созданные в уездах в результате реформы местного управления 1727 г.[202] Доношения и рапорта из более 120 городов получила в ответ на запросы Академия наук[203], ответы из не менее 150 городов поступили в Шляхетный корпус[204]. В 1769 г. собранные кадетами материалы были переданы в Академию, и частично – по Московской, Костромской и части Новгородской губерний – изданы Л. Бакмейстером в 1771 г.[205]
Ценность результатов анкетирований 1720-х и 1760-х гг. состоит в том, что они фиксировали обывательские представления о городском прошлом, относящиеся к тому периоду, когда профессиональная историческая наука в России только начинала свое становление. Их авторами были рядовые канцеляристы, которые в поиске ответов на вопросы могли обращаться лишь к рассказам старожилов, материальным источникам и рукописным документам, имеющимся непосредственно в их распоряжении.
Единственной печатной книгой по русской истории до 1760 г. оставался Киевский Синопсис (1674 г.). Косвенно о ней свидетельствовали церковные издания житий русских святых[206]. Вышедший в печати в 1760 г. «Краткий российский летописец» М.В. Ломоносова освещал основные деяния русских князей и царей в крайне сжатой табличной форме. Таким образом, можно утверждать, что ответы на исторические вопросы анкет 1724 и 1760 гг. отразили сохранявшиеся в городах представления о прошлом непосредственно до того, как они подверглись влиянию широко тиражируемой печатной исторической литературы. То, что это влияние впоследствии было, подтверждают исследования городских описаний последней четверти XVIII в., выявившие во многих из них отсылки к изданным тогда сочинениям В.Н. Татищева, М.М. Щербатова и др.[207]
Какой же на страницах канцелярских отчетов представала городская история и какие темпоральные характеристики она имела?
Составители формуляров анкет, безусловно, мыслили в парадигме исторического времени. В академической науке XVIII в. история воспринималась прежде всего как политическая и военная история государств. Исторический процесс представлялся линейной последовательностью свершившихся событий прошлого. Подавляющее большинство исторических трудов, написанных в эту эпоху, было построено по хронологическому принципу[208]. И именно с таких позиций были сформулированы первоначальные вопросы, обращенные к горожанам.
Как уже было отмечено выше, у канцелярий запрашивались, прежде всего, точные датировки наиболее значимых событий городской истории. И в 1720-х, и в 1760-х гг. анкеты включали вопросы о том, когда и по какой причине был построен город, подвергался ли он военным осадам. Помимо этого, в опросах 1760-х гг. запрашивалось время создания каменных построек и копии летописцев (также предполагавших последовательное погодное изложение городского прошлого). Однако, как показали ответы, такая точная, хронологически выстроенная история, наполненная политическими и военными событиями, сохранялась далеко не во всех городах XVIII в. Главными ее носителями были письменные архивные документы, наличием которых городские власти не всегда могли похвастаться.
Неравномерность географического охвата выявленных сведений симптоматична. Лучше всего свою политическую и военную историю знали в северо-западных городах, присоединенных к Российской империи после Северной войны (Дерпт[209], Корела[210], Выборг[211], Венден[212], Аренсбург[213], Ревель[214], Рига[215], Пернов[216], Валк[217], Нарва и Ивангород[218]). Их городские власти смогли предоставить восходящие к средневековью выписки из местных хроник.