— Теперь ты смелая, дерзкая и распутная, — заявил он. — Чувствуешь? Можешь сказать мне что-нибудь такое откровенное или сделать. Ведь это будешь не ты. Попробуй.
Говорил он это с такой горячей убедительностью, что я невольно рассмеялась.
— Дай мне лучше маску Немезиды.
Но он вдруг подошел так близко, что я почувствовала на губах его дыхание. Распрямил плечи, спрятал руки за спину.
— Ну давай. Не бойся. Это же всего лишь игра.
Глаза скользнули по шее, бьющемуся на ней пульсу, ямочке на здоровой ключице. По чёрным опоясывающим руку полосам спешно опустились в пол. У его туалетной воды был необычный свежий и чуть сладковатый запах, к которому примешался аромат кофе и лавандового освежителя из шкафа.
Я быстро «сняла» маску.
— У меня не получится. И ты снимай.
Он провел растопыренной пятерней по лицу.
— Моя уже давно не снимается, — взял мою ладонь и прижал к своей щеке. — Видишь?
Кожа была мягкая и удивительно гладкая. Большой палец коснулся шарика под губой. Его вторая рука поймала мой расслабленный локоть.
В коленях растеклось вчерашнее ватное онемение.
Ветер из приоткрытого окна раздувал занавески. Но воздух словно закончился.
И тут в самом углу между шкафом и шторой в красивом чёрном чехле я заметила её. Не такую уж и большую, но по-прежнему невероятно загадочную.
— Это она?
С тяжелым вздохом Артём проследил за моим взглядом.
— Ну, да. Она самая. Подруга моя.
— Сыграй что-нибудь.
— С ума сошла? — испугался он. — Я же не играю.
— Можно мне посмотреть?
— Валяй.
Я осторожно достала виолончель и положила на кровать. Чехол был покрыт приличным слоем пыли. Осторожно расстегнула молнию и отогнула верхнюю часть.
Впервые в жизни я видела такой серьёзный инструмент не по телевизору и не на картинке. Тихонько погладила пальцами гладкую тёмно-коричневую поверхность. Она показалась тёплой. Села на кровать и, поставив виолончель между ног, взяла смычок.
Артём смотрел подозрительно, с опаской, как смотрят на человека, забравшегося на шаткую лестницу.
Звук от соприкосновения смычка со струнами получился низкий, визжаще-дребезжащий. Вытянула его обратно: что-то заскрипело и звякнуло.
Артём закрыл уши ладонями. Я повторила чуть с меньшим нажимом, и скрип вышел не такой противный. Струны были тугие, и пальцы моментально заболели. Но я повторила это ещё раза три.
Артём не выдержал.
— Ну что ты творишь?! Во-первых, она расстроена, а во-вторых, ты же не дрова пилишь. Зажми нормально хотя бы одну струну.
Он пристроился возле меня на корточках, взял за палец и, подвигав его по грифу, точно прицеливаясь, поставил на струну. Обхватил сжимающую смычок кисть и, с силой встряхнув, плавно провел ею по струнам. Звук получился не чистый, но кошки больше не скребли, однако от того, что его лицо оказалось так близко, и я могла видеть себя в его зрачках, снова стало не по себе.
— Лучше сам покажи, — протянула ему виолончель.
Он взял. Неохотно, но взял. Сел рядом, долго смотрел на гриф сверху вниз, и, пока настраивая, крутил колки, мысли его унеслись куда-то очень далеко. Вероятно, во времена мальчика с большой скрипкой.
Потом неожиданно откинул смычок за спину на кровать.
— Говорю же, расстроена. Пойдем отсюда.
— И ты по ней никогда не скучаешь?
Он резко встал:
— Специально меня злишь?
— Просто хотелось узнать, почему ты не играешь.
— Это неинтересно.
— Мне всё про тебя интересно.
Тогда быстрым шагом он пересек комнату, вышел за дверь и, остановившись в коридоре, крикнул.
— Тебе пора домой.
Не знаю, зачем я это сказала. Стоило, конечно, принести в жертву своих плюшевых друзей, чтобы потом испортить всё из-за собственной несдержанности. Вот поэтому я и была странная. Сомнений не оставалось.
Вика действительно на звонки не отвечала, и я, немного разволновавшись, решила сходить к ней, но выйти из квартиры не получилось.
Ко мне пришла Ирина Анатольевна, моя классная, и принялась остервенело трезвонить в дверь. Стояла, кривила накрашенные губы, нервно подергивала лакированной сумочкой и вздыхала. Я смотрела на неё через глазок и всё ждала, когда ей это надоест, и она уйдет. Но она не ушла. Вместо этого зачем-то позвонила соседям, и ей открыл внук Анастасии Фёдоровны.
— Здравствуйте, — хорошо поставленным голосом сказала Ирина Анатольевна. — А ваши соседи здесь?
— Без понятия, — пробасил тот.
— Но вы же должны слышать, ходит в квартиру кто-то или нет.
— Да мало ли кто тут ходит. Мне какое дело?
— Но девочка. Вита. Она дома?
— Может и дома.
— А как давно вы её видели?
— Может, вчера или позавчера, — он начал закрывать дверь.
— Стойте, — окликнула его Ирина Анатольевна. — Если увидите её, передайте, чтобы позвонила классному руководителю.
После этого ещё немного постояла перед моей дверью и ушла.
Прежде я думала, случись такое, перепугаюсь до ужаса и обязательно впущу её, буду раскаиваться и объясняться, почему не беру трубку. Но на удивление её визит меня ничуть не тронул, я даже похвалила себя, что проявила характер и не сдалась.
Я была уверена, что когда мама вернется, она всё ей объяснит, потому что врать Ирине Анатольевне про свою болезнь очень не хотелось. Я вообще старалась никого не обманывать.
