Как-то в детском саду одна девочка пришла в новой шапке, на самом лбу которой был нашит большой блестящий камушек. Я как увидела его, отчего-то сразу представилось, что это та самая шапка с алмазом, которую подарила фея Берилюна Тильтилю, чтобы видеть скрытое. Стоило повернуть камень и можно было заглянуть в Минувшее и Грядущее, а все вещи вокруг обретали душу и оживали. Я сказала об этом той девочке, но она не поверила, потому что ничего не знала про «Синюю птицу» и не захотела переворачивать камушек.
Всё утро я не могла перестать думать об этой шапке. И мне так страстно захотелось проверить её и доказать свою правоту, что я не утерпела, прокралась во время дневного сна в раздевалку, взяла шапку, надела и повернула алмаз. Не сразу, конечно, ведь он был крепко пришит. Но потом всё же повернулся и остался в моей руке. Он оказался совершенно обыкновенной стекляшкой.
Трудно сказать, почему я не оставила его в шкафчике, а спрятала в упаковку бумажных платков, потому что после подъема та девочка обнаружила испорченную шапку и устроила истерику.
Воспитательница, Татьяна Ивановна, усадила всех детей в круг и стала допытываться, кто это сделал. Ходила от одного ребенка к другому, заглядывала в лицо и говорила, что тот человек, который портит чужие вещи, поступает плохо, но тот, кто не может сознаться в своём поступке — ещё хуже. Такие люди трусливые и слабые. Они отравляют окружающих своим присутствием.
Её слова звучали очень зло, я чувствовала дикий стыд, и мне хотелось просто исчезнуть. Так что я не выдержала и расплакалась. А Татьяна Ивановна, тут же подскочив, принялась дожимать:
— Вита, это ты сделала? Это ты украла декор?
Если бы она не сказала слово «украла», я бы созналась, но на меня с надеждой поскорее вынести приговор смотрели тридцать пар глаз. Поэтому я ответила: «Нет. Не я».
А после полдника пришла мама, увидела моё опухшее, ещё красное от слёз лицо, и, узнав про инцидент, тут же накинулась на воспитательницу, обвиняя в том, что она унизила и довела ребенка. Затем отправилась к заведующей и довольно резко высказалась насчет профпригодности Татьяны Ивановны. Заведующая вызвала воспитательницу к себе и устроила ей разнос прямо при нас.
Татьяна Ивановна тоже расплакалась и очень долго перед нами извинялась. Мама смягчилась, а у меня на душе было до отвращения погано.
Всю ночь я ворочалась, думая о том, какая я жалкая и ничтожная личность. Нет, тогда я об этом не думала так, как если бы нечто подобное случилось сейчас. Во всяком случае, не размышляла и не терзалась. Просто приняла как факт. Открыла себя для себя. Вот, оказывается, какая я. Самой краже я не придавала какого-то особого значения. Просто на следующий день подложила стекляшку обратно в шкафчик.
Плохой поступок исправила, но всего остального исправить было нельзя: не вернуть ни слова моей мамы, ни заведующей, ни унижений Татьяны Ивановны.
Артём позвонил, когда я уже почти заснула. Телефон лежал на столе и бешено вибрировал.
— Подойди к окну.
— Зачем?
— Просто слушайся и всё.
После яркого света прикроватной лампы за окном было так темно, что казалось, будто чернильная густота мрака, просачиваясь сквозь стекло, заползает в комнату.
Мой взгляд был направлен вперед, где обычно просматривались деревья и пешеходная дорожка, поэтому, когда за решеткой почти перед самым лицом, промелькнуло и заметалось, словно потерявшая ориентир птица, нечто довольно большое и темное, я так резко отпрянула, что телефонная трубка вывалилась из руки.
Оно продолжало раскачиваться перед глазами до тех пор, пока я не пригляделась и не поняла, что это Паскаль. Мой бедный Паскаль, которого я так жестоко отнесла на помойку, теперь болтался на веревке, привязанный за горло и безжизненно свесивший лапки.
— Это ты! — закричала я, поднимая трубку с пола.
— Вовсе нет. Он сам повесился, — спокойно откликнулся Артём. — С горя.
— Ты забрал коробку! Я так и знала.
Открыв створку окна, я просунула руки сквозь решетку, отвязала Паскаля и прижала к себе.
— Это не я, — повторил Артём. — Это Макс.
— Макс? Но почему он сразу не сказал?
— Потому что про коробку ты не спрашивала. Только про меня.
Возразить было нечего.
— Значит, ты решила, что если не выбросишь игрушки, мы с тобой перестанем дружить?
Издевательский тон резко обозначил нашу разницу в возрасте.
— Не совсем так.
— Моих Киндер слонов тоже выбросила?
— Да.
— А помнится, кто-то говорил, что друзей не выбрасывают.
— Я сглупила.
— Эх, ты, Витя, — протянул он с неподдельным осуждением в голосе. — Забираю свои слова обратно.
— Какие слова?
— Что ты необычная и интересная.
— Ты этого не говорил.
— Вот и хорошо. Потому что ты обычная и предсказуемая. Всё ещё хочешь про меня что-то узнать? Могу тебе дом свой загородный показать. Тот, где мы с Максом жили, пока сюда не приехали. В пятницу уедем, в воскресенье вернемся.
