— Говорят, космос пахнет малиной. Но теперь я буду знать, что он пахнет тобой.
Я спешно принялась обнюхивать себя.
Шутка ли столько ходить и бегать, не имея возможности принять душ. Было стыдно. Но, наверное, получилось глупо, потому что он, передразнивая, тоже стал нюхать меня, чем окончательно засмущал, а потом обнял за плечо и сказал:
— Ты пахнешь космосом. Это круто.
— Можешь ответить на один вопрос? — повисшая неопределенность была выше моих сил. — Я бы могла тебе понравиться? Просто так, в принципе. Если бы у тебя не было Полины, если бы ты был обычный, если бы мне было не шестнадцать? Просто я сама по себе, такая, какая есть. На лицо и вообще, по характеру?
— О…о, — протянул Артём многозначительно и рассмеялся, словно я сморозила глупость. — Да ты, Витя, научилась кокетничать. Это так мило.
Пальцы на плече сжались крепче.
— Ты же сама отказалась, когда я предлагал тебе быть моей девушкой.
— Ты сказал «сегодня».
— Не вижу особой разницы. Я ведь сразу обозначил — достаточно попросить. Мне лично понравилось с тобой целоваться, тебе, судя по всему, тоже.
— Нет, прости, я глупость спросила, — пришлось встать. — Ты говорил, что не знаешь себя. Так вот, я тоже себя совершенно не знаю. Это был просто вопрос. Я могла задать его кому угодно.
Спешно отвернулась. У него получалось подать всё так, словно он делал мне одолжение. Словно готов был сделать одолжение и впредь. В этом не было ничего неожиданного — кто он, а кто я? И всё же осознавать, что просишь любовь — унизительно. Разве можно выдавать любовь по чужой просьбе? Значит, это и не любовь вовсе.
— Куда? — он схватил сзади за свитер и дернул. — Ты могла спросить об этом кого угодно? Тебе всё равно?
Я споткнулась о его ноги и через секунду была у него на коленях.
— Пожалуйста, — сказала я, не зная куда девать руки. — Я не Вика, мне тяжело. Я по-другому это чувствую. У меня голуби бьются. Я в обморок падаю. И тону. А ты специально со мной играешь. Мучаешь.
— Это я мучаю? — с театральным удивлением Артём взял меня за подбородок. — Вот так новости. А разве не ты с первого дня всячески пытаешься меня соблазнить? Сначала в майке с Тедди рассекаешь и пожираешь плотоядными взглядами, а потом хлопаешь своими ясными ангельскими глазками и говоришь: «Конечно, поехали ко мне домой. Я так рада! Будем играть в Скрабл с Максом.»
Ему удалось меня рассмешить.
— Ишь, голуби у неё, а я не человек, что ли? Или ты специально хотела, чтобы я бесился и не мог больше ни о чем другом думать?
Он сгрёб мои нечесаные патлы на затылке в кулаки, приблизился и, закрыв глаза, требовательным тоном приказал:
— Быстро целуй!
Я глубоко вдохнула, и тут очень близко послышались голоса. Мы вскочили как по команде и бросились за сарай.
— Я сама буду с ним разговаривать, — сказала Вика. — Подключайся, только если ломаться начнет. Но сначала нужно по-хорошему.
— А если они там, у него?
— Тогда ты знаешь, что делать. Скажешь этому придурку, что хочешь поговорить, и вырубишь сразу. Этот дом так выглядит, будто в нем приведения живут.
Раздался приглушенный стук в дверь.
Они подождали немного, затем ещё постучали. Лодочник, должно быть, уже спал, однако после третьего стука всё-таки открыл. Слов было не разобрать, но Вика лишь ответила «Это не мы приходили», и дверь с громким стуком захлопнулась.
— Ладно, — сказала она. — Значит, подождем. Ты чего, Котик, напрягся?
— Они где-то здесь.
— Ну и пусть, — нарочито громко произнесла Вика. — Пусть прячутся, а мы на крылечке посидим. Смотри, какое небо! Столько звёзд! Обалдеть. Иди сюда, чего стоишь?
Она замолчала. Какое-то время никто из них не произносил ни слова.
— У нас в городе тоже всегда можно звёзды увидеть, а в Москве их нет. Даже забывать начала, как они выглядят. Бывало, выйдешь на балкон и полночи можешь так стоять, и всё смотреть, смотреть.
— В каком городе?
— Да какая разница? В одном богом забытом, скучном, никакущем городишке с тридцатью тысячами таких же никакущих жителей.
— Зачем же ты придумываешь, что ты из детского дома?
— Затем, что когда люди слышат про детский дом, ты им сразу становишься интересен. Они жалеют тебя и опасаются. У тебя может быть припасена куча тёмных историй и житейского опыта. Они сразу начинают предлагать себя и свои услуги, в глубине души тайно надеясь, что именно они своим трогательным участием успокоят тебе душу и исправят все жестокости этого мира. А кому ты интересен, если у тебя всё ни о чём? Никакущий город, никакущие родители, никакущая школа? Никакого прошлого и никакого будущего? Серость, занудство и однообразие. Тупые родственники, соседи, одноклассники — унылая, безликая масса, которая десятилетиями варится сама в себе. Стоя на балконе и глядя на звёзды, особенно отчетливо это понимаешь.
— В детском доме нет ничего хорошего.
