Троица упырей всё ещё препиралась с мамой Гашиша, но татуированный то и дело посматривал в нашу сторону.
Я села перед Артёмом на корточки:
— Давай, помогу идти.
— Он стоит там?
— Уехал.
— Макс стоит?
Я огляделась. Макса нигде видно не было.
— Не знаю. Вставай! Пожалуйста, я тебя умоляю. Ты что, не понимаешь, что они реально нас убьют?
— Нас? — он позволил себя поднять и, аккуратно придерживая левую руку, послушно пошел за мной. — Вот, чёрт. Поэтому я и не хочу собаку.
— Ты уже сто раз это сказал, — потянула его за локоть, чтобы шел быстрее. — Я и с первого раза поняла, что мы тебя тяготим, но сейчас я буду решать, что нам делать. Потому что ты в шоковом состоянии и ничего не соображаешь.
— Что за глупости? Ни в каком не шоковом. В нормальном я состоянии. Чего ты придумываешь? И паникуешь на ровном месте.
Гашиш, проводив нас взглядом, выставил два пальца в нашу сторону и сделал вид, что стреляет.
— Я тебе не Макс, понятно? Я не привыкла к такому и не знаю, что делать, и бегать не умею и драться тоже, — наверное, получилось слишком нервно, но внутри меня всё кипело.
— Да я бы и сам не догадался, что нужно просто шарфом по морде отхлестать.
— У тебя рука сломана.
— Это не рука. Это опять чёртова ключица. В том же месте. Срастись не успела.
— Очень больно?
— Довольно привычно. А то я уже забывать начал, как она болит. Перевязать нужно.
Куда мы вообще идём?
— За Пандорой, куда же ещё? После того, что они сделали, все способы и средства хороши.
Меня буквально трясло от злости, я сама была готова убить Вику.
— Правильно, — одобрил он. — Там эластичный бинт есть. И всё-таки, не могу поверить. Он там был. И просто смотрел. Как же так, Витя? Может, он даже знал, что она собирается сделать, и позволил ей…
— Я не видела его. Возможно, он отошел.
— Нет, он точно там был. Наверняка. Просто в голове не укладывается.
У меня не было слов, чтобы оправдать Макса.
— Я хотел быть нормальным. Очень хотел, — неожиданно сказал Артём приглушенным голосом. — Таким, как все. Обычным. С простой школой, с одноклассниками, друзьями. Гулять на улице и сидеть по ночам в интернете. Но у меня было по три концерта в неделю в разных городах. А мне одиннадцать.
Макс сказал, что, возможно, я какая-то биологическая модель роботов, разработанная в секретной лаборатории, специально для той жизни, которой я жил. Репетиции и концерты, концерты и репетиции. Честно. Мы с Максом долго искали на мне кнопку или чип. Я побрился налысо. Проткнул ладонь медицинской иглой, потому что мне показалось, что там есть провод, — он поднял руку, показывая шрам. — А потом решили, что если я робот, то во мне должно быть заложено беспрекословное послушание. И если я перестану выполнять всё, что от меня требовали, то смогу это проверить. Вот тогда я и бросил музыку. Хотел убедиться, что я человек.
— Почему же ты просто не сказал родителям, что устал?
Мы вышли на пустырь.
Артём невесело усмехнулся:
— С тем же успехом можно было просить священника отказаться от Бога. Если бы ты знала, что началось, когда я объявил, что не хочу больше играть. Лучше не вспоминать.
Он замолчал, видимо всё же вспоминая. Я терпеливо ждала продолжения.
— Как-то зашла к нам мамина подруга, и мама стала ей жаловаться: “Знаешь, что я услышала, когда сказала, что пора возвращаться к репетициям? «Мама, пожалуйста, я ещё не готов». Представляешь? Сказал «пожалуйста», словно я инквизиция какая-то или Гестапо. А когда стала объяснять, что это его долг и обязанность, потому что у каждого человека есть в жизни обязанность, раскричался и расплакался, как маленький.”
Подруга ответила: «Зато он красивый и талантливый», а мама заявила, что это не моя заслуга, и сам по себе я никто.
Он снова прервался, переводя дыхание.
— После я сделал всё, чтобы они возненавидели меня. Поверь, это лучше, чем игнор. Специально сделал. Много чего делал н-назло. Папа был в шоке, а я радовался. Мне ведь тогда было всего пятнадцать. И если бы не случилось то, что случилось, думаю, и не остановился бы.
А теперь… Возможно я и хотел бы п-попросить прощения, но больше не у кого, — он поймал мою руку, как бы ища поддержки. — Макс единственный, кто у меня остался из той жизни. Потому что Костровым нужны только деньги. Они оттого и хотят поскорее женить меня на своей Полине. Каждый мой день рождения считают.
Мы остановились на дорожке, ведущей к пустырю. Дождь по-прежнему шел. Уже не такой сильный, но с нас текло ручьями.
— Макс единственный, кто у меня остался. Он — вся моя семья, понимаешь? Макс, за которого я мог бы умереть, п-просто стоял и с-смотрел.
Он вдруг ухватил двумя пальцами меня за свитер, притянул и, прижав к себе здоровой рукой сзади за плечи, стал целовать. Импульсивно, пылко и болезненно, точно все слова у него уже закончились, и только так он мог передать мне всю силу своих переживаний.
