Многозначительное молчание советника порождало только новые слухи. Фаррел, собиравшийся было уезжать, решил остаться и попробовать уговорить «эту дикую розу» послужить ему натурщицей. Увязался за советником на галерею полюбоваться закатом и повыпрашивать разрешения. Как будто Джаред мог его дать!
Советник опять пожалел, что Майлгуир не объявил о свадьбе прилюдно. Небесные, преданные своему искусству душой и телом, по мнению Джареда обязательно влюблялись в тех, с кого рисовали и лепили. Конечно, ши любят лишь однажды. Однако советнику все больше казалось, что у детей Неба и правда страсть лишь одна. Ей были не женщины и не мужчины, а чистое, незамутненное искусство. Вряд ли подобную тонкость оценил бы их пламенный король, но втолковывать подобное принцу Неба Джаред не стал. Бороться с чужими заблуждениями — верх собственной глупости, ибо это трата времени и сил на убеждения кого-то в чем-то. Кто не хочет понять — не поймет. Кто хочет — тому и пояснения излишни. А времени не хватает даже бессмертным.
— Это все твоя гордыня, господин советник Благого двора.
Тут Джаред понял, что уже темно, а он стоит, опершись о зубчатую стену Черного замка, смотрит туда, куда уехал король. И что он опять начал говорить вслух. Мысли советника никогда не предназначались для посторонних ушей. Такое с ним случалось редко, только тогда, когда он был совершенно уверен в своей безопасности.
Когда эту уверенность в него вливал начальник замковой стражи.
— Что хотел Фаррел? — беззаботно спросил Алан, не дождавшись ответа.
— Наш небесный красавец жаждет нарисовать вполне определенную волчицу.
Джаред обернулся, окинул взглядом Алана и понял, что тот выглядит неожиданно взволнованно. Вряд ли это волнение было заметно кому-то, кроме Джареда, но оно несомненно присутствовало.
Уверенность от начальника замковой стражи расходилась будто сама собой, просто вокруг, и Джаред сам не заметил, как начал успокаиваться, отстраняться мыслями от уехавшего Майлгуира. Был у него повод волноваться о Доме и поближе.
— Алан, скажи на милость, чем тебя тревожит затянувшийся визит Фаррела? Прочие небесные, насколько я успел заметить, тебя не интересуют вовсе, а тут…
Договорить, впрочем, ему не дали.
— Мэй приезжает, возвращается ненадолго, впервые, да ты знаешь, — Алан теперь выглядел еще более непривычно: взволнованно-счастливым. — Я не видел его так давно! Но я не хочу, чтобы он оказался посреди ссоры, которая неизбежно случится, если Фаррел начнет вспоминать всех своих друзей и подруг юности. Ты понимаешь, ты помнишь, для небесных картины, как дети, рождаются только по любви.
Советник постарался упорядочить тот ворох сведений, которые на него вывалил взбудораженный одновременно чем-то плохим и хорошим Алан.
— То есть, ты хочешь сказать, если я тебя правильно расслышал и память меня не подводит, что Фаррел писал картину, как-то связанную с твоей нынешней семьей?
Одного укоризненного взгляда Алана хватило, чтобы Джаред устыдился: как можно было оговориться так глупо? Пусть близко к действительному положению вещей, но не в шатком положении Алана.
— Это я погорячился, забудь, — заглянул тому в глаза. — Не со зла, случайно обмолвился.
— Да за что ты извиняешься, — Алан особенно мягко улыбался, как всегда, когда думал о Дженнифер или Мэе. Своей почти жене и своем почти сыне. — Я был бы счастлив, Джаред, окажись твои слова когда-нибудь правдой, боюсь только, не доживу.
— Алан!
— Что «Алан»? Черный замок каменеет все больше.
Даже Черный замок — сам по себе волшебство — все больше каменеет, а лишившись его подпитки, умрет и Алан. Это подстегивало Джареда в поисках снятия проклятия, но по всем его дугам выходило, что снимать его могут только дети, рожденные после падения порчи на земли Нижнего мира. Дети, которых почти нет.
— Опять стало хуже? — Джаред бессознательно перевел взгляд на пышный воротник рубашки Алана.
Там, под несколькими слоями пышно собранной ткани, прятался, изнурял и временами конвульсивно сжимался неприятно черный ошейник. Мало того, что пьющий силы волка, подобно пиявке, вытягивающий природное волшебство ши, так еще и ограничивающий свободу Алана настолько прямо, что прямее некуда. Начальник замковой стражи, почти всесильный в пределах стен своей крепости, за этими же стенами начинал задыхаться и делать верные шаги к могиле, если Алана обратно быстро не возвратить.
— Не стоит упоминания, — Алан беспечно отмахнулся. — Я чувствую себя прекрасно. Разве что меня беспокоит присутствие Фаррела. И без того неясно, вспомнит ли меня Мэй, узнает ли, подойдет ли, а если у него сразу по приезде образуется и законный родитель, мои шансы выглядят вовсе призрачными.
Советнику захотелось глупо приоткрыть рот и наивно похлопать глазами, как в очень, невозвратимо далеком детстве: нет, он, конечно, догадывался, что Алан имеет к Фаррелу какие-то претензии, но чтобы настолько личные?
— Хм, Фаррел на днях жаловался, что никак не может найти трапезную, и ему приходится блуждать на задворкам Черного замка в поисках еды… — Джаред побоялся продолжить. — Алан, тебе есть что мне сказать?
