Всё, что исхожено… полностью

Дети, конечно, заподозрили неладное, когда увидели уже ощипанную и потрошёную утиную тушку, но я им солгал, что я это в магазине купил. Вот так одно преступление тянет за собой следующее, ещё более страшное. Ибо ложь, как мне кажется, самое страшное преступление.

Старшие поверили, и только младшая походила, подумала и опять ко мне:

– Зачем утку убил?

Долго запираться я не умею и ответил прямо:

– Кушать будем.

Она снова отправилась походить, подумать. Что она там надумала, не знаю, но за обедом запечённую в духовке утку ела. А вот старшая дочка наотрез отказалась. Она, правда, вообще мяса не ест.

Иногда мне безумно хочется вернуться туда, где раньше я был. И так безумно, что останавливает лишь одно – нету больше тех мест, где раньше я был. Смешно даже – я ещё есть, а географии уже нет.

Там, в прошлой географии, я бы лицом упал в глубокую белую среднеазиатскую пыль. И лежал бы, лежал бы, лежал бы… Это жаркое сладкое солнышко землю мою родную превратило в пыль такую мягкую и ласковую.

А ещё мне очень хочется упасть лицом в глубокий снег давно несуществующего уже городка Красноярск-26. Он такой пушистый и мягкий и добрый.

А нету уже! Нет уже больше ни снега, ни пыли горячей, ни Красноярска-26.

А я ещё есть, не мягкий и не добрый, пытающийся за юмором прятаться от грусти и безысходности.

Я люблю в небо ночное смотреть. Говорят, там есть звёзды, но я в это не верю. Хотя в раннем детстве и сам их видел. Но теперь их уже нет – знаю точно.

В Переделкине среди дач писателей есть ещё большой дом отдыха. Для них же, для писателей. Для тех, кто личных дач не заслужили пока, а может, уже и не заслужат никогда. Потому что писателей много, а дач мало. Но нельзя же незаслуженных писателей совсем не уважать – кто знает, как завтра изменится список заслуженных. Надо же всем дать шанс творить не в душной Москве, а под духовитыми переделкинскими соснами.

Вот и возник этот писательский дом отдыха, точнее не отдыха – ну какой у писателей отдых, они всё время в работе. Поэтому и названо это было Домом творчества.

Одно время я занимался музеем Булата Окуджава там же, в Переделкине. И даже просто жил там, в музее. И в Дом творчества небожителей был не просто вхож, а даже машину мою они позволяли парковать на служебной стоянке, а не на общей. То есть я там свой был, потому что наведывался чаще остальных писателей, исключая конечно тех, что жили в Доме творчества постоянно, как Михал Михалыч Рощин, например. Замечательный, между прочим, писатель, драматург в первую очередь, с которым я был очень дружен. К счастью, он потом получил-таки свою личную дачу, но к несчастью, перед самой смертью.

Потому я и примелькался там, в Доме творчества – то к Рощину поболтать заедешь, то ещё к кому-нибудь.

Из музея Булата Шалвовича меня, в конце концов, вычистили как чуждый элемент, но меня приютил музей Чуковского, и теперь я там стал жить. Они мне даже построили мансарду над служебным домиком, чтобы я чувствовал себя комфортно и не стеснялся приводить гостей.

Однако жизнь моя радикально менялась, и мне стало нужно где-то с будущей женой проводить время. От мансарды в музее Чуковского она категорически отказалась. Можно было, конечно, снять квартиру в Москве, но директор музея Чуковского так же категорически запретил мне покидать Переделкино. Грозился даже ноги переломать.

Вот и надумалось мне идти на поклон в Дом творчества. А они не только членского билета писательского союза не спросили – вывалили передо мной на выбор ключи от лучших номеров! Я выбрал в новом здании – от него до музея Чуковского мне было только узенькую дорожку перейти.

Стыдновато, конечно, было. Вон заслуженные писатели долго в очередях томятся, чтобы на две недели получить койку в Доме творчества. Заявления их рассматривают придирчиво, в справки от врачей не верят… А тут в лучшем номере самозванец какой-то. Хотя почему самозванец? Никому я не говорил, что я писатель. Они сами так решили.