Вызванный среди ночи друг отвёз нас с ненаглядной в травмпункт. Я напоследок, увидев в коридоре своего несколько обескураженного оппонента, раскрыл входную дверь и точным движением ноги, в которое вложил всю силу обуревавших меня чувств, предложил ему покинуть квартиру. Он летел молча и сосредоточенно.
Пока в травмпункте меня зашивали с разных сторон, я рассказывал, как было дело, а они что-то записывали, уточняя подробности по мере моего рассказа.
– Животное не бешеное?
– Как это не бешеное? Бешеное, бешеное, ещё какое бешеное!!!
Моя трагическая повесть почему-то ввергла в буйное веселье персонал травмпункта. Я закончил рассказ, и они закончили писать, продолжая помирать со смеху. Я решил глянуть, чего они там понаписали, и увидел строчку, объясняющую причину инцидента. Она гласила: «животное было спровоцировано».
Тут уже в бешенство пришёл я:
– Так, по-вашему, я же его ещё и спровоцировал?
Но они, не в силах говорить от смеха, отмахнулись от меня, перевязали мою голову и велели уходить как можно скорее, а то у них уже животы болят.
Первым, кого я увидел, вернувшись домой, был кот. Он никуда не убежал, сидел возле двери в квартиру, но продолжал сохранять достоинство. Весь его вид предлагал забыть об инциденте: «ну, погорячились оба, с кем не бывает, будем мужчинами». Но я не стал вступать с ним в переговоры и молча захлопнул дверь перед его носом, давая понять, что между нами всё кончено.
Остаток ночи мы с любительницей щекоток гадали, как могло такое случиться. Видимо, этот гад задолго до отбоя пробрался к нам в комнату и спрятался на подоконнике за занавеской. Моя любимая решила, что он хотел в тот вечер просто проверить, чем мы там без него занимаемся, ну, а когда услышал визг ущипнутой хозяйки, кинулся на её защиту.
– Зря ты за него пытаешься заступаться, – задумчиво сказал я, – мне кажется, я понял, почему он среди зимы оказался один на улице. Вряд ли он потерялся – его намеренно потеряли предыдущие хозяева, не горюя о деньгах, потраченных на его приобретение.
Дождавшись утра, я нашёл большую сумку и открыл дверь в подъезд. Я нисколько не сомневался, что наш герой никуда не ушёл, и не ошибся. Он сидел в той же позе, как будто и не ложился спать, и впервые доброжелательно посмотрел мне в глаза. Но на меня эта уловка не подействовала. Я знал, что гнусный характер только могила исправит, и его доброжелательства хватит ненадолго. Я взял кота за шкирку и сунул в сумку. Он не сопротивлялся.
…Наташа долго не открывала дверь. Наконец, вышла, заспанная, недоумевающая:
– Ты чего припёрся в такую рань? И что с твоей головой?
Я молча отодвинул её, молча внёс в прихожую сумку и молча удалился.
Несколько дней мы Наташу не видели, и я уже начал беспокоиться за неё. Но она, наконец, пришла. И рассказала, что дала денег соседке, чтобы та увезла персидского шаха к себе в деревню, подальше от Москвы.
Больше мы его не видели, о чём я лично ничуть не жалею.
Вчера утёнка порешил.
Некоторые из друзей, что читали мои птицеводческие заметки, интересовались, что же я буду делать со своими питомцами, когда они вырастут. Обеспечу ли я им такую же спокойную и радостную старость, каким было их детство? И как я буду провожать их в последний путь, когда случится грустное?
Так вот, должен, как честный человек, открыть наивному читателю глаза. На жестокость мира и на жуткое мурло реального человека, который своими лукавыми опусами пытается себя выдать за добряка и гринписовца. Да-да, в обыденной (чуть не написал «в обеденной») жизни птицелюбивый автор совсем не такой, каким пытается себя нарисовать.
Пришла пора раскрыть своё истинное лицо. Вчера я ни за что, ни про что убил двухмесячного утёнка. В нём оказалось 3200 грамм живого веса и 2600 после потрошения. Замечательного вкуса 2600 грамм, должен заметить, хотя эта фраза, чувствую, не вполне уместна в моём покаянии.
Не знаю, что можно сказать в своё оправдание. Попытаться свалить своё зверство на других, как это любят делать все люди? Конечно, а как же иначе. В юности мне не прививали любовь к учению Махатмы Ганди и навыков вегетарианства. А вот домашнюю скотинку резать как раз научили. И отец мой научил меня это делать так, чтобы божья тварь не испытывала при этом ни беспокойства, ни страха. Надо очень нежно, но крепко взять её рукой за голову, одной ногой наступивши на нижние конечности, а коленом другой на крылья и говорить ей хорошие слова, поглаживая свободной рукой, в которой хорошо наточенный нож. И когда птичка совсем успокоится, надо быстро перерезать ей горло. Тогда жертва не успевает даже понять, что произошло что-то нехорошее, хотя из горла её фонтаном бьёт тёплая кровь. Она даже беспокоиться не начинает. Но её надо по-прежнему крепко держать. Потому что скоро начнётся агония, и в последних конвульсиях она весь двор кровью зальёт.