Я, опасаясь ещё раз встретиться взглядом с благородным существом, малодушно сменил тему. Ладно, подумал, ничего, за два-то дня трагедии не должно случиться.
Но прошло два, а потом три и четыре дня. Наташа за своим сокровищем не торопилась. По телефону она уверяла, что заберёт его вот-вот, что это не такое простое дело, надо подготовить квартиру к приезду высокого гостя.
Время шло, а мы продолжали стеснять благородного перса в нашей убогой съёмной квартире. Первое время я орал Наташе в трубку нехорошие слова, потом постепенно затих. А она набралась наглости снова приходить к нам в гости. Правда, чтобы задобрить меня, всякий раз приносила трёхлитровую коробку вина. Лучше бы «Вискаса» принесла, ворчал я, но она справедливо решила, что кота задабривать ни к чему.
Между тем, умирающий очень быстро приходил в себя, питаясь нашими сливками. Никаких сомнений в его благородном происхождении быть не могло – найдёныш вёл себя не просто как перс, а как настоящий персидский шах. Еду от хозяйки принимал так, будто одолжение делал, ходил по квартире неспешно и с достоинством, виляя бёдрами, как модель на подиуме. От модели его отличало лишь брезгливое выражение физиономии, не менявшееся даже во сне. Эта его хамская мимика меня особенно раздражала. По всему было видно, что он считает себя неописуемым красавцем, с чем, в общем-то, скрепя сердце, я вынужден был согласиться. Его белоснежная шерсть быстро отрастала, что придавало ему всё больше величия.
Меня этот персидский котошах просто в упор не видел. Речи быть не могло о том, чтобы он уступил дорогу, если столкнёшься с ним вплотную в коридоре. Он замирал, не отрывая глаз от пола, и ждал, чтобы я отошёл в сторону. Его презрение ко мне сквозило в каждом взгляде, в каждом его движении, и с каждым днём я всё больше и больше укреплялся в мысли, что добром это закончиться не может.
Вскоре я заметил, что в наши непростые отношения начинает подмешиваться ещё одна неприятная составляющая – ревность. Когда хозяйка бывала рядом, перс начинал вести себя по отношению ко мне особенно вызывающе. Он явно недоумевал: что хозяйка могла найти такого хорошего во мне, что вечерами берёт в спальню меня, а не его. Отход наш ко сну его ужасно раздражал, он бесновался и ломился в дверь спальни, которую я обязательно закрывал, не будучи испорченным настолько, чтобы впускать кого-то в свою интимную жизнь. Да и опасно было, я чувствовал это.
Выходя утром на кухню, я заставал кота лежащим во всю его огромную длину на нашем кухонном диванчике – так, что сесть уже было некуда.
– Подвинься, скотина, – миролюбиво говорил я ему, не желая с утра никому портить настроение. Но он даже головы кочанчик не поворачивал мне в ответ.
Тогда я просто скидывал его с дивана, чтобы он на всякий случай не забывал, кто в доме хозяин. Плюхнувшись на пол, он неспешно поднимался на ноги и невозмутимо и величественно выходил из кухни, всем своим видом показывая, что ему просто связываться со мной неохота.
…В тот роковой вечер мы уединились, как обычно, в спальне, и я проверил, хорошо ли заперта дверь. Кота не было слышно, – наверное, смирился с тем, что эта женщина – моя. Перед сном мне захотелось почитать вслух своей подруге какую-то книжку. Но то ли книжка показалась ей не очень интересной, то ли юный возраст не давал покоя, а только стала она щипаться и щекотать меня. Я до поры взывал к её серьёзности, но потом всё же решил положить этому конец и сам стал щекотать и щипать её. Она завизжала.
В следующую секунду свет померк в моих глазах от нестерпимой боли. Ничего не понимая, я вскочил с кровати. Ощущение было такое, что с меня содрали скальп кровожадные индейцы. Пытаясь понять природу боли, схватился рукой за голову и обнаружил на ней что-то мягкое и пушистое. Я схватил это пушистое, с большим трудом оторвал его от своей головы, оставляя в когтях четырёх его лап кусочки своей плоти и, что было сил, шваркнул его об пол. На агрессора это произвело впечатление, но недостаточное, ибо он даже не покинул поля боя. Тогда я вдохновенно пнул его ногой. Он полетел по красивой траектории, и только запертая дверь помешала ему плавно завершить этот радующий моё сердце акробатический этюд.
Теперь кот уже был согласен выйти из спальни, но мне стало не до него. Глаза заливало кровью, что мешало насладиться видом потерявшего царскую величественность хулигана. Побелевшая больше обычного виновница раздора сидела на кровати и с ужасом смотрела на мою голову. Протерев глаза, я глянул в зеркало и тоже ужаснулся – всё лицо моё было залито кровью. Кровью были залиты постель и пол, и она продолжала хлестать в разные стороны из растерзанной головы. Но настроение моё было близко к праздничному – персидский шах тоже получил своё и сидел теперь скучный, ожидая, когда ему откроют дверь.