Интересно, а меня они даже и не спрашивают, нужен ли мне мой пупок, с которым я столько лет вместе прожил и успел к нему привязаться. И кляну себя за мягкотелость: врача обидеть, видите ли, я постеснялся, поэтому и позволил себя зарезать шайке жуликов. В случае чего, они ведь труп мой, наверное, растворят в азотной кислоте, и поди потом докажи, что ты к ним приходил.
Весёлый хирург согласился пошить мне новый пупок, краше прежнего, и на этом консилиум был закончен. Ко мне подступился анестезиолог и ловко вонзил иглу в неизвестно как обнаруженную им у меня вену. Я в последний раз проклял себя за мягкотелость.
…Очнулся я в палате для выздоравливающих. Возле меня сидела одна из принимавших участие в вивисекции. Она обрадовалась, сделала мне обезболивающий укол и дала пульт от телевизора. Первым делом я решил проверить, не забыли ли они про голову. Нет, молодцы, на месте шишки какая-то заплатка стоит. Тогда я попросил сиделку дать мне мой мобильник, чтобы успокоить родных и позвать врача. Хотелось поблагодарить его за то, что он меня не зарезал. Тем более, что поступок его не имел разумных объяснений, ибо деньги за операцию я ему заплатил раньше. Поэтому я проникся к нему большим уважением.
Телефон сиделка мне дала, а вот врач, оказывается, уже уехал. Сегодня пятница, и он очень торопился на дачу. Вообще все уехали, только мы вдвоём с ней во всей поликлинике. Она тоже посидит со мной какое-то время, а потом её сменит другая медсестра. Я включил телевизор и задремал. Это у меня всегда так, если телевизор включаю, значит, скоро усну. Поэтому дома я сразу таймер выключения ставлю на десять минут, этого более, чем достаточно.
Не знаю, сколько я проспал на этот раз, но проснувшись, обнаружил пропажу моей сиделки. Видимо, она уехала на дачу, сегодня пятница же. Это бы ничего, но сиделка, что должна была сменить первую, не пришла. Пятница.
А тут как назло болит новорождённый пупок, и хорошо бы сделать укол. В туалет опять же хорошо бы. Но это всё полбеды, беда в том, что пока я спал, телефон мой в щель между кроватью и стеной провалился и звонит теперь, заливается. Родственники, поди, с ума сходят, а я ведь им даже не сказал, откуда забрать тело, если что. Осторожный хирург не велел никому говорить.
Что делать? Решил я всё-таки встать попробовать, превозмогая боль. Авось швы крепкие, не разойдутся. Кое-как встал, вышел из палаты, побродил по этажу и нашёл швабру. Шваброй с трудом извлёк из-под кровати сошедший с ума телефон и назвал родственникам адрес, откуда меня забрать. Попытался снова лечь, превозмогая боль, но не сумел и пошёл в операционную покурить. Так и курил в ожидании родственников.
Наконец снова зазвонил телефон. Отец, оказывается, уже приехал и стоит на улице под закрытой дверью. Сторожа нет, пятница. Тогда я собрал свою одежду, сигареты, телефон и сам пошёл вниз. С шестого этажа я спускался долго, лифт же отключен, все на даче. Слава богу, внизу я нашёл дверь, которая открывалась изнутри.
Через неделю я снова приехал в поликлинику – швы снимать. Доктор, увидев меня, очень обрадовался и даже не стал ругаться, что я в его операционной бычки разбросал. Я тоже не был в претензии. Он любовался моим пупком и говорил, что в первый раз ему такой красивый пупок удался. Я ответил, что с таким пупком теперь надо жить да жить, не умирая.
Но главное, голова моя мозгами разбрасываться перестала, и за это никаких денег не жаль.
Сегодня после магазину сидел у Мичурина часа полтора в обсуждении преимуществ мамордики жёлтой перед оранжевой. Он уже было собрался, сменив тему, поговорить о засухоустойчивости гуайявы североамериканской, но тут я вспомнил, что мне книгу надо дописывать и засобирался. Мичурин возразил: пиво сегодня хорошее ему удалось взять, жалко будет потом ещё раз его охлаждать. Но я был непреклонен. «Ни дня без строчки» – подгонял меня Юрий Карлович, и «Если хочешь написать – надо писать» – вторил ему Анатолий Наумович. Мичурин вцепился в мою больную ногу и волочился до самой машины. Я уже сел за руль, когда он вдруг пронзительно закричал:
– А что это у тебя на крыше?!
Я не скрывая досады, вышел, чтобы объяснить, что это антенны нынче такие делают, тупица! Но поражённый Мичурин смотрел немного в сторону от антенны, куда и мне пришлось. А там… Там лежала литровая коробка белого сухого вина за один евро и шестьдесят семь центов. Увиденным я был поражён даже больше, чем уронивший челюсть на асфальт Мичурин. Вот оно, думаю, уж как я только не богохульствовал, а он всё равно меня любит. Прямо на крышу машины кидает мне вкусненькое. Мичурин тут же предложил вернуться к нему в сад, чтобы опробовать небесный подарок – не отравленное ли. Но вино было горячее от долгого лежания на крыше машины, а горячее я себе позволяю не часто, и то, если оно красное. И то, если простуда подступает.