Тут лежали и вещи поинтереснее.
Тоненький ноутбук. Разбитый смартфон.
Технический отдел префектуры исследовал смартфон, извлек сим-карту и сообщил, что она сломана. И что Стивен Горовиц не использовал облачных хранилищ. Либо это было технически сложно для него, либо он не доверял таким хранилищам. А скорее всего, подумал Дюссо, Горовиц доверял технологиям, но не доверял людям.
– Мальчик? – прошептал Жан Ги, когда они сели за кухонный стол.
Мадам Фобур принесла pain au citron[61] прямо из духовки, и кухня наполнилась ароматом цитруса и выпечки. Она поставила чайник на газовую горелку, а месье Фобур тем временем открыл шкаф и достал три бутылки теплого пива.
– Он не хочет чая, мадам, – сказал месье. – Он взрослый мужчина. Он хочет пива.
– Вообще-то… – начал было Гамаш, но его заглушили.
– Пиво и pain au citron? – возмутилась мадам. – Да слыхано ли такое? И после того, что случилось? Ему нужен чай. – Она повернулась к Арману: – А может, ты предпочитаешь chocolat chaud?
– Вообще-то… – сделал еще одну попытку Арман.
– Мы уберем это все, – сказал месье, хватая несколько стаканов, – и пусть мальчик решает. Я сам его варил. – Он наклонил бутылку в сторону гостей.
– Non, merci, – сказал Арман, успев удержать месье за руку, прежде чем тот сорвал крышку с бутылки. – Чай – это то, что надо. – Заметив разочарование старика, он продолжил, не переводя дыхания: – Для моего зятя. А я бы выпил пива.
Когда все расселись за пластиковым столом, мадам Фобур спросила:
– Как он?
– Ну вы же знаете Стивена, – сказал Арман. – Он несокрушим.
– Значит, он встанет на ноги? – спросила мадам?
– Надеюсь.
По крайней мере это было правдой.
– Что случилось, Арман? – спросил месье Фобур. – Сначала его сбивает машина, потом в его квартире убивают человека. Мы не понимаем.
– Это ведь не совпадение, правда? – спросила мадам Фобур.
– Да, – сказал Жан Ги. – Мы не считаем несчастным случаем то, что произошло с месье Горовицем.
– Voilà[62], – сказала мадам, а месье перекрестился. – Именно это я и говорила.
– Но кому это могло понадобиться?
– Как раз это мы и хотим узнать, – сказал Жан Ги. – Когда вы видели его в последний раз?
– Месье Горовица? – Мадам посмотрела на месье. – В июне? Или в июле?
– И с тех пор ни разу? – спросил Жан Ги. – А в последние два-три дня?
– Дня? Нет, – ответил месье. – Мы узнали о том, что он в Париже, только сегодня утром, когда услышали о происшествии. Мы подумали, значит, он приехал. Но мы его не видели.
Мадам дрожащей рукой потянулась к чайнику.
– Позвольте, – сказал Жан Ги, осторожно забирая у нее тяжелый чайник. – Позвольте, я буду мамочкой.
– Pardon? – спросил месье.
– Désolé, – сказал Бовуар, покраснев. – Просто так говорит один мой друг дома, в Квебеке, когда наливает чай.
«Черт бы тебя подрал, Габри», – подумал он, вспоминая этого крупного мужчину в намеренно вычурном переднике, разливающего чай «Красная роза» из чайника «Браун Бетти».
«О господи, – подумал Бовуар. – Зачем я ношу все это в голове?»
Мадам сжала руки в кулаки, чтобы не дрожали:
– Мы столько лет знали месье Горовица. Мы знали, что когда-нибудь… но только не так.
Арман никогда не знал их имен. Они всегда называли друг друга только «мадам» и «месье». Бездетные, они относились к обитателям дома как к своей семье. Как к своим детям, своим тетушкам и дядюшкам, братьям и сестрам.
Стивен находился где-то посередине между дядюшкой и старшим братом.
Приезжая в Париж, его крестный почти всегда в воскресенье завтракал с мадам и месье. Ребенком Арман присоединялся к ним за этим кухонным столом и ел жареную курицу или пирог с рыбой. Еду покупал Стивен, а готовила ее мадам в фартуке. Мужчины пили пиво во дворе, а Арман помогал в кухне.
Эта кухня, этот дом не изменились. А он изменился. Был ребенком, стал взрослым. Был отцом, стал дедом. Из ребенка с мукой на руках стал мужчиной с кровью на них.
Но при этом он всегда оставался для них «мальчиком». А они для него всегда – «мадам» и «месье».
Месье наблюдал за тем, как Арман сделал большой глоток пива и стер пену, оставшуюся на усах.
– Délicieux[63].
И он не лукавил. Месье явно набил руку на варке пива.
Мадам Фобур, руки которой перестали дрожать, нарезала pain au citron толстыми ломтями и поставила на стол керамическую ванночку со взбитым сливочным маслом.
– Вы хотите узнать у нас, что случилось, – сказала она, показывая кончиком ножа то на Гамаша, то на Бовуара. – Мы ничего не видели и благодарим за это Бога.
– Жаль, что не видели.
– Не говори так, месье. Они бы и нас убили.
Она положила нож и прикоснулась к его руке жестом, столь же священным, как крестное знамение.
– Как вы знаете, месье Горовиц занимает весь верхний этаж. И отсюда нельзя увидеть его окна, – сказал месье. – Они выходят на улицу, а не во двор.
– Полицейские все еще там, ищут что-то, – сказала мадам. – Мы предполагаем, что они захотят потом поговорить с нами.
– Еще не говорили? – спросил Бовуар, кинув взгляд на Гамаша.
– Нет.
– И вы не видели, чтобы кто-то посторонний заходил вчера во двор? – спросил Арман. – Никто вам не звонил?
