— А помнишь того грабителя из «Плывущего бревна»? Ну так вот: Салмата из Маллена ты уже никогда не вызовешь на поединок. Потому что это именно и был Салмат из Маллена. Кстати, у него в поясе лежала пластина с надписью «Маллен». Как у тебя на гарде, только она у него была не на пружине, а на винтах. Открутил, ленту снял и пошел грабить.
— Так вот что ты бросил в колодец… — догадалась Рэн.
— Какой колодец? — с видом невинного младенца поинтересовался Марон.
— Колодец в Аралте.
— Да нет же, я эту пластину на краешек положил, когда воду пил, да там и забыл. А что такое в колодце булькнуло — я не видел. Понятно? Не видел. Камешек, наверное. И довольно об этом. Салмат из Маллена честного поединка не стоил.
Марон одним глотком прикончил свою кружку.
— Допивай пиво и пойдем, — подытожил он. — Ну, все? Пребудь в мире, Аргил! — он поклонился могиле, подобрал с земли плащ и вместе с Рэн направился обратно в крепость.
Долгая Ночь — самая длинная в году. По крайней мере, на Севере. В Гвальте она хоть и зовется Долгой, но там она как раз самая короткая. А в Тильте, Морской крепости в дельте Хороса, все ночи одинаковы, и каждая длится ровно двенадцать часов — как и день.
Но на широте Бромиона Долгая Ночь оправдывает свое имя с избытком. Там она длится круглосуточно. Так, посереет немного небо на юге, когда часы показывают полдень, выступят на нем, словно наведенные тушью, черные зубцы Аладонга, и снова — темнота. Только звезды мерцают, когда погода ясная, да иногда полыхнет северное сияние.
Крепость Хорсен на вершине перевала Алансолон — не то и не это. Коротки дни в конце декабря. Но они есть. И, когда низкое зимнее солнце согревает крутой южный склон Аладонга, снег, не прихваченный еще как следует морозом, подтаивает и обрушивается вниз со страшным грохотом, хороня под собой каждого, кто осмелится в это время года идти из Крихены в Хорсен.
Но ночью холоднее. И безопаснее. А из всех ночей, сколько их есть в году, Долгая Ночь — самая длинная. И ее более чем достаточно, чтобы одолеть перевал до рассвета. Даже если один из идущих только что оправился от болезни, уложившей его в постель на полгода.
Марон и Рэн начали подъем почти сразу после заката. Узкая тропа была еле видна, и, если бы не кошка, они бы точно с нее сбились. Что же до волка — ему приходилось едва ли не тяжелее, чем хозяину. Ведь собаки не умеют лазить…
Взошла луна. Стало немного легче. Но подъем, казалось, стал еще круче. Вдобавок вскорости начал сыпать мелкий снег. Не то чтобы он очень мешал, но раздражал сильно.
— Как козлы, в горы лезем. И красоты-то никакой не увидишь… — выругался Марон, утирая пот со лба.
— Увидишь еще, — пообещала Рэн.
Больше не было произнесено ни одного слова. Оба берегли дыхание. На середине подъема сделали привал и, немного подкрепившись, снова двинулись вверх — туда, где возвышалась призрачно-серая в тусклом серебристом свете дозорная башня крепости Хорсен.
Но вот, наконец, она обрела плоть и форму, а вместе с ней — и сама крепость, такая небольшая с виду и такая неприступная на деле. Ибо сурова и грозна красота Аладонга, и пики его подобны острым клинкам воздетых мечей, о которые чиркают искрящиеся звезды… А ближе к рассвету восточные склоны гор становятся сначала малиновыми, потом оранжевыми, желтыми и, наконец, вспыхивают белым ослепительным огнем.
Но сейчас до рассвета было еще далеко. Так что Рэн и Марон вошли в хорсенские ворота еще в полной темноте. В Долгую Ночь ничто не должно быть ярче луны и звезд, и в Фиолетовой провинции этот обычай соблюдается очень строго. Тем более — среди Древних. А в Хорсене их живет немало.
— Айя, имаало, — обратилась Рэн к часовому у ворот.
«Привет, дружище», — понял Марон. Эту фразу он уже знал.
— Аларон странствовать не ушел еще? — поинтересовалась Рэн уже на языке людей.
— Уходил. И Равини с ним, — ответил часовой. Позавчера вернулись. Оба. Говорят, в Оранжевую ходили.
— А, ну это хорошо, — кивнула Рэн. И, словно продолжая давным-давно начатый разговор, спросила у Марона:
— Ты книгу-то дочитать успел? Ну, ту, которую тебе в келью крихенский библиотекарь притащил?
— Какую? А, «Похождения импотента». Успел. А что тебя интересует? Та чушь, которая там написана про эльнар? «Древние же по самой природе своей порочны, ленивы, трусливы, меланхоличны и лживы. Их главная забота — придаваться разврату и пьянству. Брак их лишен таинства и подобен животному бесстыдству. Ибо чего еще ждать от существ столь извращенных, что и сама земля не принимает их?» — процитировал он по памяти. — Да мало ли что еще напишут! Особенно если о том не знают.
Он равнодушно махнул рукой.
— А по-моему, боги создали вас без пороков и хитрости. Вы не драчливы, не мстительны, не злопамятны, не мелочны. А что ваших обрядов не признают люди… — Марон замолк, не решаясь повторить то, о чем полгода назад говорил ему магистр Фиолетовой провинции.
— Ты хочешь сказать, что это даже к лучшему? — спросила Рэн.
— Да, хочу! — почти выкрикнул Марон. — А ты? Ты согласна?
