А чуть в стороне светился единственным окошком небольшой каменный дом, неотличимый по цвету от окрестных скал. И на пороге, нимало не смущаясь тем, что ей поневоле приходится слушать, сидела Рэн.
— Привет, Марон! — крикнула она так, словно они расстались только вчера.
— Привет, Рэн! — кивнул тот. — Кто это тут в сквернословии упражняется? Да еще на людском языке.
— А на эльнарине он ругаться как следует не может, в нем бранных слов практически нет, — отозвалась Рэн.
Сквернослов между тем смолк и повернулся к Марону. Правая половина его лица была обезображена грубыми шрамами от давнего страшного ожога, только чудом не затронувшего яростно полыхающие синие глаза.
— Роллон Серая Тень, — представила его Рэн. — Родной брат моего отца, да пребудет он в мире. А это Марон из Крихены. Мой муж.
— Что? Так ты еще и за смертного замуж вышла? — Роллон, похоже, еще не успел остыть. — Эльнар тебе не хватало, что ли? Чем тебе Аларон был плох? Или Тырнат?
Марону очень хотелось высказать по этому поводу несколько слов, но он сдержался.
— Ты не понял, — спокойно возразила Рэн. — Мы с ним поженились на Аладонге. По эльнарскому обряду. Так что ты можешь возмущаться сколько угодно, но это все, что ты можешь сделать. А что касается Аларона, то он у нас был свидетелем. Он и еще Равини. И оба признали Предназначение.
— Предназначение?! — выкрикнул Роллон. — Да ты… да вы хотя бы понимаете, что…
— Понимаю, — спокойно ответила Рэн. — Именно для этого я и попросила его прийти сюда.
— Да в чем дело-то? — спросил Марон.
— Вон там внизу — логово Великого Червя, — ответила Рэн. — Его не видел никто и никогда. А кто видел — те по большей части потом уже ничего не рассказывали. Насколько я знаю, уйти живым и в своем уме удалось только Аларону. И то лишь потому, что он смотрел не отсюда, а с Дозорной Башни. Так вот, Аларон мне рассказывал, что, когда он увидел Червя, в его уме прозвучала странная фраза. Вот она: «Не суждено сей твари быть истребленной никем из говорящих — ни человеком, ни эльною — но лишь Двое, соединенные узами Предназначения, смогут очистить от него мир». А потом, буквально на днях, Роллон рассказал мне одну легенду…
…В начале его жизни было Слово. И Слово было к тому, чье имя неназываемо, ибо произносить его есть богохульство.
«Как хорошо!» — подумал он, впервые увидев небо и солнце.
— А что такое «хорошо»? В этом мире вообще есть что-то хорошее?
Он был еще совсем маленький и не понимал, что такая фраза может быть рождена только раздраженным умом, объятым воистину сатанинской гордыней. Или пронзительно ясным чувством сострадания ко всему живому.
А тот, другой, день за днем, все нагляднее и нагляднее демонстрировал ему, что мыслям, по подлости своей равным убийству спящего, нет ни предела, ни окончательного слова.
— Ты своими жалкими мозгишками работать должен, — говорил он. — Видел, как собака работает своим поганым хвостом для хозяина?
Змееныш старался изо всех сил, но Неназываемый по-прежнему оставался недоволен.
— А почему не мяукаешь? — говорил он.
Или еще хуже:
— А почему не по-ослиному?
Смешно? Да нет… Как и все говорящие, Великий Червь родился с огромной любовью к миру, жизни… и к Хозяину, как он его называл.
Чувство это — безусловное и глубокое. Его невозможно вытравить. Но можно отвергнуть и осмеять. И тогда…
Тогда любовь находит свой исход в ненависти. Бешеной и непримиримой. Это уже не смешно, но еще не очень страшно.
А потом исчезает и ненависть. Последней. И тогда не остается вообще ничего, кроме пустой движущейся оболочки, способной на все. Да-да, на все. Ибо как, каким образом можно что-либо запретить тому, для кого ничто не ценно и ничто ничего не значит? Он просто перешагнет через все, что ему мешает.
И это — правда страшно!
Его пытались убить. Много раз. Он даже не слишком понимал, чего от него, собственно, хотят. Он просто сожрал всех и овладел их душами.
Ему пытались и поклоняться. Бессовестные люди совершали в его честь сложные обряды, заканчивающиеся неизменными оргиями всеобщей групповухи. Но он пожирал и их, и почитающие того, чье имя неназываемо, навеки оставались во тьме Гхойского ущелья.
Ему приносили жертвы…
На этом месте Роллон внезапно побледнел. Его лицо исказилось, и сквозь плотно сжатые зубы вырвалась непонятная для Марона фраза.
— Беги! — Рэн среагировала моментально. — Беги скорее, или он на тебя навесит проклятие!
Марон прекрасно понимал, что у Роллона начинается приступ буйного помешательства. Но все-таки спросил:
— А ты?
— Я еще как-то могу ему противостоять. А ты беги. Беги, не стой! За скалу спрячься, чтоб тебя не было видно!
Марон не заставил себя просить трижды. Тем более что он заметил краем глаза мелькнувшие в дверном проеме маленькие серые фигурки.
За скалой между тем собралась порядочная толпа. Били там и Авши, и лесовички, приплывшие в Киралонг вместе с Рэн (хотя Марон услышал от нее эту историю гораздо позже), и даже целая семья домовых. Глава семьи, как и подобает старшему, покинул опасное место последним и оттого сильно запыхался.
