Остаться здесь или уйти к себе? Омеге не нравился ни один вариант. В своей комнате он мог смотреть только на стены и пол. Еще потолок, наверное. На кровать смотреть было противно. И страшно до ужаса. Но если остаться здесь… На…него было смотреть еще хуже. Просто невыносимо. Тупой болью в сознании отзывалось каждое его слово, прикосновения были просто нестерпимы. Они не имели ничего общего с теми прикосновениями, но мозолистые руки не поменялись. Просто теперь они касались кожи с огромной осторожностью, едва ли не с нежностью. Но проблема была даже не в руках. Эдмунду самому было противно находиться в своем теле. Трогать его, ощущать, чувствовать. Будто оно чье-то чужое и какое-то… липкое. От чужой похоти.
Об этом омега старался не думать. Он понял, оставаться здесь ему хочется еще меньше, чем уйти к себе. Потому парень нашел свои брюки и плащ, надел их и вышел. В коридоре было трое мужчин, которые синхронно заинтересованно глянули на омегу. Один что-то сказал, другие рассмеялись. Эдмунд прошмыгнул к себе и закрыл дверь, припав ухом к деревянной поверхности. Но никто за ним не шел, и парень облегченно вздохнул.
Он ни единого взгляда не бросил на обстановку комнаты. Омега просто сел на кресло, отвернулся к стене. За последующие три часа он изучил на ней каждую вмятинку, каждую трещинку и выбоинку. Около часа из этого времени Эдмунд провел, наблюдая за маленьким паучком, который методично спускался на своей паутинке к камину, а потом так же методично поднимался обратно и плел замысловатый рисунок в углу. Это зрелище было не особенно интересным, но и не напрягало измученное сознание.
Потом Эдмунд бросил взгляд на сумку с красками. В тот вечер… в тот вечер… Эдмунд кинул ее на пол, собираясь выйти из комнаты. Он и забыл уже. Омега смотрел на сумку долгие несколько минут. Затем все-таки встал с кресла, медленно подошел к сумке. Потом раскрыл ее, вытащил чистую бумагу, плошку для воды и краски. К папке с рисунками не прикоснулся, у омеги было такое ощущение, будто он больше не имеет права даже думать о своей семье. Он больше этого недостоин.
Омега набрал воду в плошку, сел на ковер. Кресло так заслоняло его от кровати. Затем вытащил кисти из сумки. Листы бумаги лежали на ковре, омега тупо на них смотрел. Впервые в жизни он не знал, что рисовать. Эдмунд долго сидел с занесенной кистью над красками, он не знал, какую краску выбрать. В душе все было слишком перепутано, слишком непонятно и мрачно. Эдмунд взял насыщенный фиолетовый цвет, затем синий, зеленый, черный. Занес кисть с краской над бумагой и замер. Рука задрожала, омега, не отрываясь, смотрел на пустой лист. Так же пусто было внутри. И еще очень больно.
Темная мутная капля упала на лист. Парень смотрел, как грязное пятно расплывается по бумаге. Вдруг словно что-то подбросило его вверх, и Эдмунд стал лихорадочно наносить мазки на бумагу, не понимая, что он делает. Он хаотично менял цвета, все было расплывчатым и мутным, а омега все рисовал и рисовал. Он пачкал руки и ковер, когда лист был весь в странных цветных разводах, Эдмунд принялся за следующий.
За час он исписал пять листов. Все было перепачкано красками:руки, лицо, кресло, ковер. Кончики пальцев дрожали, когда омега отложил кисть. Он глянул на рисунки. Они были очень странными, какими-то мрачными, размытыми и… почти безумными. Один был полностью черным, только несколько сине-серых разводов составляли разнообразие. Другой был тоже темным, но ближе к середине чуть светлел. То же самое происходило и остальными. На предпоследнем рисунке было отчетливое белое пятно, которое на следующем листе превратилось в четкую, но тонкую фигуру. Было в ней что-то болезненное, эфемерное.
Эдмунд отшвырнул рисунок, почувствовав, как волна невыносимой тоски накатывает на него. Он расшвырял листы по комнате, один смял до неузнаваемости. Потом под руку попались кисти, они полетели в стену. Омега пнул кресло, ушиб ногу. Какая-то неуправляемая ярость захлестнула парня, он уже ничего не видел вокруг. Он схватил цветную керамическую плошку с мутной грязной водой и запустил ею в стену. Она разлетелась на десятки мелких осколков.
Звук падающих на пол осколков немного отрезвил Эдмунда. Он стоял посреди комнаты, дыхание сбилось. Цветные осколки лежали на темно-бордовом ковре. Внезапно омега понял, что натворил. Уничтожил один из подарков Ника.
Нет, нет, нет…
Парень бросился на колени перед разбитой плошкой, стал лихорадочно быстро перебирать мелкие осколки, тщетно пытаясь отыскать какие-то похожие. Отчаяние стало наполнять омегу до краев, горло странно сдавило, будто от слез, хотя их не было. Все внутри сотрясалось от крика, плача и еще полусотни чувств.
- Ну тише… - раздался голос над головой, большие ладони легли на плечи. Эдмунд дернулся вперед, но Чезаре удержал его на месте, затем встал вместе с ним на ноги, прижимая к своей груди. - Я куплю тебе новую миску, - тихо сказал альфа на ухо вырывающемуся омеге.
- Не трогай меня! - вскрикнул омега, и Чезаре его тут же отпустил.
