— Не кажется, — отрезал Максвелл. — Только в двух, ну, может, в трех десятках домов — законные жильцы, то есть первоначальные владельцы. Все остальные дома подверглись налоговой конфискации и перешли на баланс города. От них теперь никакого проку — они уродливы и опасны. Их не сбыть по остаточной стоимости; их даже на разборку не продать. Дерево? Мы его больше не используем, пластмассы гораздо удобней. Камень? Вместо него теперь сталь. Ни одна из этих построек не может заинтересовать покупателя. Зато в брошенных кварталах охотно селятся мелкие преступники и другие нежелательные элементы. Запущенные зеленые насаждения превратили эти кварталы в идеальные гнездилища для правонарушителей всех мастей. Совершив преступление, человек прямиком бежит туда — и он в безопасности, ведь я не могу послать на облаву тысячу полицейских, а если бы и мог, он все равно сумел бы укрыться. Снести кварталы? Это денег стоит, а они у нас есть? И даже не будь бесхозные жилища опасны, как быть с тем, что они просто-напросто обуза? От них необходимо избавиться, и пожар — самый быстрый и дешевый способ. Мы примем все необходимые меры предосторожности.
— А как насчет юридической правомочности? — спросил мэр.
— Я проработал этот вопрос. Человек имеет право уничтожить свою собственность любым способом, при условии, что от этого никто не пострадает. Полагаю, этот закон применим и к муниципальной собственности.
Олдермен Томас Гриффин взвился на ноги:
— Вы настроите против нас граждан, если сожжете разом так много домохозяйств! У людей осталась сентиментальная привязанность к…
— Почему же эти сентиментальные граждане не платили налоги, не заботились о своих хозяйствах? — возмутился шеф полиции. — Почему они разбежались по стране, просто-напросто бросив городское жилье? Здесь Вебстер, давайте спросим, многого ли он добился, пытаясь пробудить в людях интерес к их родовым гнездам.
— Вы про этот фарс, про «Неделю старого дома»? — процедил Гриффин. — Никто не остался в восторге, потому что Вебстер хватил через край. Да и быть не могло по-другому, такой уж у нашей Торговой палаты умственный склад. Кому понравится, что его используют как наживку для привлечения нового бизнеса в город?
Олдермен Форрест Кинг вскочил и заколотил кулаком по столу, яростно потрясая двойным подбородком.
— Гриффин, какого черта?! — взревел он. — Почему ты при любой возможности мажешь грязью Торговую палату? Тошнит уже! Неужели не понимаешь, что этим можно угробить в городе любой бизнес? А ведь деловой район — это все, что у нас осталось! Только он и платит сейчас налоги!
Гриффин язвительно ухмыльнулся:
— Мистер Кинг, я высоко ценю вклад председателя Торговой палаты…
— Ты разорился, Гриффин, — прорычал Кинг. — Начисто прогорел и возненавидел бизнес и поэтому гадишь нам теперь, где можешь.
— Кинг, ты примитивен!
В зале повисла тишина — холодная, тяжелая. Ее нарушил Гриффин:
— Я не хочу угробить бизнес. Но я категорически против того, чтобы он цеплялся за устаревшие идеи и методы. Джентльмены, миновали те времена, когда дельца выручали предприимчивость и напористость. Рекламная шумиха давно легла в могилу. В далеком прошлом остались «Дни высокой кукурузы», «Именины доллара» и прочие фальшивые праздники с транспарантами и флагами, с толпами охотников тратить деньги. Но вы, друзья мои, похоже, этого почему-то не заметили. Успех подобных трюков объясняется тем, что они эксплуатировали массовую психологию и лояльность населения. Но какая может быть лояльность к городу, который гниет заживо? Нельзя воздействовать на психологию толпы, не имея самой толпы — когда каждый человек… ну, едва ли не каждый уединился на своих сорока акрах.
— Джентльмены! — взмолился мэр. — Джентльмены, это же никак не относится к делу!
Снова возмутился Кинг, заколотил по столу:
— Нет уж, давайте разберемся. Здесь Вебстер. Может, он поделится с нами соображениями?
Вебстер обеспокоенно заерзал.
— Мне, пожалуй, сказать нечего.
— Значит, проехали, — буркнул Гриффин и сел.
Но Кинг остался на ногах — побагровевший, с трясущимися от гнева губами.
— Вебстер! — рявкнул он.
Тот отрицательно покачал головой.
— Ты сюда не просто так пришел, у тебя очередная гениальная идея, — прокричал Кинг. — Давай, озвучь ее перед советом. Встань и выскажись!
Насупившись, Вебстер поднялся.
— Ты, должно быть, слишком толстолобый, — процедил он, — чтобы понять, почему мне не нравится твоя деятельность.
Кинг аж задохнулся от ярости:
— Толстолобый! И это ты мне говоришь?! Мы же вместе работали, я тебе помогал. И раньше я от тебя такого не слышал…
— Верно, не слышал, — ровным голосом подтвердил Вебстер. — Что тут удивительного? Я не хотел лишиться работы.
— Ну, так ты ее лишился! — взревел Кинг. — С этой минуты ты безработный.
— Заткнись, — сказал Вебстер.
Наверное, Кинг был бы меньше изумлен, если бы получил пощечину. Он вытаращился на Вебстера.
— И сядь. — Фраза как острый нож пронзила наступившую в зале тишину.
У Кинга обмякли колени, и он рухнул в кресло.
