Мы встречались здесь раз в неделю, чтобы взглянуть на каракку, поговорить с начальником или заместителем начальника Арсенала, напомнить им (это нужно было делать, сейчас строилось так много кораблей), что этот человек пользуется расположением герцога. Мы приходили в конце дня, когда Арсенал хотя бы немного затихал, и после того, как заканчивалась моя работа во дворце, а потом вместе шли куда-нибудь ужинать.
Герцог прикрепил меня к бен Натану. Это не стало обузой. Мы оба уважали купца-киндата, и герцог Риччи уже решил, что этот человек, хорошо разбирающийся в торговле, знающий мир – в том числе те его части, которые мы, возможно, не понимаем так хорошо, как нам бы хотелось, – может быть полезен Серессе. Стоило узнать его получше, дать ему повод остаться. Его вера могла стать проблемой, но здесь эта проблема была менее серьезна, чем в большинстве других городов. Священники время от времени произносили яростные речи; Совет их игнорировал, в большинстве случаев.
Я пригласил бен Натана пожить в моем доме, пока строят корабль. По правде сказать, для меня это было благословением: присутствие в доме еще одного человека в эти месяцы после смерти жены, особенно в долгие летние сумерки перед наступлением темноты. Он хотел подыскать для себя дом, маленький. У него был большой дом в Фиренте, теперь он занялся торговлей тканями – это нас заинтересовало. Мы не слишком доверяли семье Сарди и не слишком их любили (а они не слишком доверяли нам и не слишком любили нас). Они не были угрозой для нашей морской торговли и тарифов, нуждались в нас для перевозок по морю и для получения некоторых товаров и материалов, но они покушались, и довольно открыто, на наш контроль над банковской сферой.
Всегда существовали те или иные угрозы.
Герцог хотел крепче привязать Рафела бен Натана – и его состояние, достаточно большое, чтобы строить каракку всего с одним партнером, – к нашему городу, завоевать его лояльность. По крайней мере, и бен Натан, и его партнер пользовались банком Серессы.
Но помимо всего этого, он мне нравился. Он был добр к моей дочери в такое время, когда, я чувствовал, она нуждалась в доброте как можно большего количества людей. Конечно, она была слишком мала, чтобы это сознавать. Это были только мои чувства. Я понимал это уже тогда, не только оглядываясь назад позднее.
Он пел ей киндатские колыбельные по вечерам, я это помню, на языке Батиары. Я наблюдал за ними и находил в этом некоторое утешение, на душе становилось легче, когда я слушал, как он поет моей девочке. Вероятно, бен Натан это знал. Что он поет не только для нее, но и для меня тоже.
Я многое забываю, но помню эту песню. Такова память.
У него не было своих детей. Я у него спрашивал. Его жена тоже умерла. Он не сказал мне как.
Возле Арсенала в тот ветреный вечер я все же спросил, что его тревожит. Это было очевидно даже при свете фонаря. Отчасти потому, что его настроение никогда не было очевидным.
– Я пытаюсь справиться с трудным известием, Данио. Это не касается деловых вопросов. И никак не скажется на Серессе.
– Это сказывается на моем друге, – ответил я.
Он улыбнулся мне. Мы вошли в ворота, зашагали рядом.
Много людей гуляло по широкой, недавно вымощенной брусчаткой пристани между лагуной и строящимися судами. В этот час здесь еще кипела работа. Плотники, весельные мастера, конопатчики, изготовители талей, парусов и пушек. Кузницы. Запах смолы.
– Все уладится, – сказал он. – Просто надо принять решение. Семейное дело.
Накануне нам доложили о визите в его контору человека из Фиренты.
– Если я могу чем-то помочь… – сказал я.
– Прежде всего я обращусь к вам. Спасибо, Данио. Пойдем посмотрим на судно?
Он пока еще не дал ему названия. В Серессе считалось плохой приметой давать имя кораблю раньше, чем он будет готов отправиться в плавание. Как я понял, киндаты тоже опасались плохих примет.
Люди приходили в Арсенал по вечерам, чтобы прогуляться, показать себя, заглянуть туда, где обретают очертания строящиеся корабли, или посмотреть на почти готовые, стоящие на якоре в лагуне. Здесь каждую ночь работали проститутки, уводя мужчин к себе, в расположенные неподалеку комнаты. Здесь было шумно круглые сутки, потому что корабли были нашей жизнью.
