С самого начала он обедал в хорошем обществе. Стол у ди Вигано был превосходный – опять-таки об этом он не станет упоминать в своих описаниях. Курафи сидел за одним столом с учеными, дипломатами, высокопоставленными священниками и умными женщинами. По крайней мере две из этих женщин были поэтами, такого в Маджрити не случалось. У него была собственная спальня, зимой ее обогревали жаровни. У него был слуга. Ему предложили удовлетворять свои желания с куртизанками, рекомендованными (и оплачиваемыми) управляющим Вигано. Он мог гулять по улицам и площадям Родиаса когда ему заблагорассудится, мимо и среди развалин и монументов Древних, которые здесь встречались повсюду. Родиас когда-то явно был гораздо более густонаселенным городом, чем сейчас. В Альмассаре теперь живет больше людей, говорил себе Курафи. И в Тароузе. И в Абенивине. Во всех этих городах! Он был совершенно уверен, что это правда. Когда он выходил из дома, его сопровождали два вооруженных человека. Для его безопасности и… все-таки он был здесь пленником.
Не то чтобы он мог сбежать, даже если бы эта мысль пришла ему в голову.
Его письменный труд был рассуждением (ему нравилось это слово) именно на эту тему: пленение и жизнь на чужбине, их отравленные плоды. Как вынужденное отдаление от родной земли со временем может поставить на душу клеймо железом. Он не был уверен, что сам придумал эту фразу, но считал это возможным. Он хорошо умел обращаться со словами, это о нем говорили с самого детства.
Курафи считал, что сейчас находится в подходящем месте, чтобы создать труд, который осветит эту тему. Особенно если, как подобает всякому писателю, он позволит себе усилить или выдумать некоторые обстоятельства, чтобы его прозрения стали более понятными для менее образованных читателей.
В целом он был вполне доволен своим положением.
Опять-таки об этом он никому не расскажет, если когда-нибудь вернется домой.
В то утро, когда его вызвали во дворец патриарха, Курафи работал вместе со своими товарищами-переводчиками. Один был киндатом с мягкими манерами, второй – ученым-джадитом. Последний был ожесточенным стариком, который спасся из Сарантия. Они работали над большим проектом, мечтой ди Вигано, – словарем, который должен был связать три языка. Постепенно он начал получать удовольствие от этой работы, несмотря на то что тощий старик из Сарантия вел себя до невозможности высокомерно. Курафи говорили, что таково большинство этих людей, тех, кто приехал на запад после падения Золотого города. Этот человек, решил он, вероятно, был таким и прежде.
Стражники, отправленные за ним, даже не дали ибн Русаду времени, чтобы облачиться в соответствующие одежды. Когда Верховный патриарх Джада, высший священник солнечного бога, желает немедленного присутствия какого-то человека, этому человеку стоит поторопиться.
Курафи не бывал во дворце с тех пор, как его в первый раз привели сюда пираты – небритого, с пятнами соли на одежде – в качестве трофея. Он понятия не имел, зачем его вызывают сейчас.
Не то чтобы он боялся, но у жизни в плену, среди врагов, есть свои особенности, а его вызвали без предупреждения. События в большом мире могут изменить судьбу человека в положении Курафи, и редко в лучшую сторону, но он не знал, что именно могло произойти. Стражники, пришедшие за ним, были очень высокие, совершенно бесстрастные, с оружием. Они всегда носили оружие.
События того дня, которые начались очень далеко отсюда и только теперь докатились до Родиаса, действительно изменили его судьбу, хотя в то время нельзя было сказать, в лучшую или в худшую сторону. Курафи ибн Русад заплакал вскоре после того, как пришел в зал для приемов Верховного патриарха, чем поразил самого себя, потому что эти слезы не имели никакого отношения к его собственным обстоятельствам.
Они плыли вдоль побережья до глубокой гавани города Филонико, который принадлежал к владениям патриарха. Он располагался недалеко, но туда легче было добраться по морю. Они везли тело в гробу, а для трупов скорость имеет значение, хотя д’Акорси и велел обработать останки Зияра ибн Тихона, чтобы замедлить разложение, сопутствующее смерти.
Нельзя же преподнести Верховному патриарху в Родиасе гниющего, дурно пахнущего ашарита. А преподнести его хотелось, очень хотелось.
В Филонико чиновник порта, полный сознания собственной значительности, попытался задержать их для проверки и заполнения бумаг. Ления впервые увидела, как д’Акорси позволил себе проявить гнев – эффект был очень сильным. Когда портового чиновника известили о том, кто тот человек, который так его раздражает, он предпочел сразу же отложить в сторону все анкеты и платежи. Он непрерывно кланялся. Обливался потом.
