Все моря мира полностью

Он все же добрался до поросшей соснами береговой полосы, куда они вытащили три маленькие лодки, на которых приплыли. И которые должны были снова доставить их на корабль вместе с женщиной. Галеру поставили на якорь на некотором отдалении – предосторожность на случай, если понадобится быстро уходить.

Джадитов поблизости не оказалось, это место никто не обнаружил, лодки были на месте.

А галера – нет.

Айаш обвел взглядом море. Пусто. Галера должна была уже вернуться из рейса на север за едой и водой, который она совершила, высадив вчера их команду на берег.

(Ночью дул встречный ветер, и на восходе тоже. Галера не могла развить большую скорость, двигаясь на юг, под парусом или на веслах, и обходя опасные рифы. Она задержалась.)

Айаш остался на берегу. Он сел, обхватив руками согнутые колени. Он уже проголодался. Он заставлял себя не плакать. В какой-то момент он услышал за спиной шум, и его охватил еще больший страх. Это дровосеки работали среди сосен, но он этого не знал. Он боялся, что эти люди спустятся на берег. Увидят лодки. Увидят его.

Что сделал бы его отец? Он не знал!

Айаш оставил коня привязанным к дереву, оттолкнул одну лодку от берега и начал грести, неуклюже, потому что лодка была слишком большой для одного человека. Но он все же уплыл на ней дальше в бухту. Привел ее туда, где, как он помнил, раньше стояла на якоре галера. Или ему казалось, что помнил. Он не был уверен. Он ждал там, в море, один. Греб, чтобы оставаться на месте, чтобы его не отнесло обратно к берегу. Его мучили голод и жажда. Он чувствовал себя больным. И ему было очень страшно.

Он все время смотрел на север, дырявил взглядом ветер, как гласит поговорка. Галера не появлялась. Она должна была быть здесь. Но ее не было. Солнце село, потемнело небо, появились первые звезды Ашара, подул ветер. Айаш с жаром произнес вечерние молитвы. Он понял, что ночью не сможет увидеть приближение судна. На галере не зажгут огней. Они его не заметят.

Он не знал, что делать.

Арсений Каллиник не понимает, почему он парит в воздухе над своим телом и смотрит сверху на себя, лежащего в палаццо в Родиасе, вдали от дома, и на вскрытые вены на своих запястьях.

Он знает, что умер, убил себя, что считается грехом во многих религиях, в том числе в его собственной. Хотя в некоторых текстах сказано – и он изучал такие тексты, – что это приемлемо при определенных обстоятельствах, в том числе ради спасения других людей. Или, для некоторых людей в древности, когда пострадала честь. Действительно, были времена, когда честь ценилась гораздо выше, чем теперь. Он писал работы на эту тему. Мог бы процитировать сам себя. У него всегда была хорошая память. Он помнил много древних текстов.

Я остался ученым даже после смерти, думает он. Как полезно.

Неужели после смерти можно иронизировать?

Каллиник, философ и лингвист, бывший учитель детей императора в Сарантии, входивший в круг мыслителей и художников матери императрицы, человек, широко известный на востоке, смотрит сверху на лужу крови, растекшуюся вокруг него на полу его комнаты, и решает, что, поскольку он сейчас иронизирует, это действительно возможно и после смерти. По крайней мере, короткое время. Пока ты паришь вот так. Это парение, это зрелище самого себя, неожиданно.

Он хотел бы описать это открытие в своей работе, если бы… если бы не очутился здесь. Где бы это «здесь» ни было. И продолжая эту логическую игру: если бы он не очутился здесь, то не сделал бы это открытие, а следовательно…

Вопросы, скорее подходящие живому человеку.