В сентябре 1942 года мы получили последнее. В письме
была фотография, датированная 22 июля 1942 г., на ней папа
написал: «Ровно год тому назад, как мы расстались. Уверен,
что в гораздо меньший срок мы снова встретимся в родной
советской Одессе и будем вспоминать, как о чудовищном,
кошмарном сне гитлеровскую чуму, к этому времени
уничтоженную».
Но, к сожалению, дурная весть имеет крылья (английская
пословица), на которых летит по всему свету.
В декабре 1942 мы получили извещение, что папа
погиб__6 октября 1942 года… До этого, насколько я помню, я
в жизни
плакал два раза — когда меня укусила собака и когда папа
наказал меня за рассыпанные спички…
Но тут я плакал очень долго, не стесняясь. Сообщение
о гибели отца было для меня большим ударом. Я его очень
любил. Он был умный, мудрый человек. Папа учил меня жизни,
но не успел довести это до конца — жизнь его безвременно
оборвалась.
…Что творилось с мамой — невозможно описать. Она
ведь его уже один раз теряла (когда папу вызвали в «органы»
и он пропал, я об этом писал). Получив «похоронку» мама
была убита горем. Выйти из этого состояния она уже не
смогла.
Как говорит пословица: «Беда не по лесу ходит, а по
людям».
А ещё в Сибири говорили: «Ржавчина разъедает железо,
горе разъедает сердце человека и старит его».
Казахская пословица утверждает: «Если после отца
остался сын — значит остался он сам».
По запросу в Министерство обороны, я получил письмо
от 26 февраля 1991 года о том, что папа захоронен на
воинском кладбище в городе Торопец. Раньше на моё письмо
не ответили.
Когда наши войска только подходили к Одессе, дядя уже
получил разрешение вернуться туда из эвакуации и начать
работать. Из Нижне—Ангарска мы приплыли судном «Ангара»
на станцию Байкал, а затем, поездом поехали в Улан—Удэ. В
Москву можно было выехать только оттуда.
В Улан—Удэ, на «толкучке», мы продали все, что не
понадобилось бы нам в Одессе. К счастью, об этом написано
ниже, не продался папин твидовый костюм. Примерно 20
мая 1944 года мы выехали из Улан—Удэ в Москву. Билетов
на поезд не было. За взятку продуктами нам дали войти в
тамбур вагона, а потом, когда освобождались места, нас
пускали внутрь. Из рыбной муки тётя испекла на дорогу
целый мешок коржиков. В нем была дырка и мы с братом
эти коржики таскали. Очень есть хотелось. По дороге, на
станциях, можно было по карточкам получить чёрный хлеб,
но он был как глина, и мокрый.
Наш путь лежал через Москву.
В Москве мы остановились у папиного друга Смецкова
(о нем я писал). Он жил в переулке Сивцев—Вражек. В первую
же ночь проснулся от сильного грохота. Вспомнив, как нас
бомбили по дороге из Николаева, в ужасе вскочил. Оказалось
— салют в честь освобождения очередного города от немцев.
Ракет не жалели. Казалось, их запускают с крыши каждого
дома. Небо, как будто, горело разными красками. Иногда за
один вечер салютовали несколько раз.
Днём выходил погулять по городу. Над Москвой висели
на тросах огромные аэростаты воздушного заграждения от
немецких самолетов.
Каждый день старался проехать на поездах в Московском
метро. На меня, приехавшего из глухого сибирского посёлка,
метро произвело ошеломляющее впечатление.
Однажды меня задержал военный патруль — ловили
дезертиров. Мне было шестнадцать лет и меня отпустили.
Папа оставил у Смецких для меня солдатскую куртку
с крючками вместо пуговиц, солдатские брюки—галифе и
обмотки для ног. Их наматывали над ботинками.
С 30 мая мы ждали возможность купить билеты, а 8 июнявыехали
из Москвы в Одессу.
В Одессу мы приехали 10 июня 1944 г. Была ещё
опасность, что поезд будут бомбить, но мы благополучно
«проскочили».
Город был почти пуст. Людей было мало. Многие здания
— разрушены.
В нашей трёхкомнатной квартире жила семья Янчинских.
По закону нам вернули наши две комнаты. Потолок в одной
из них прогнил и протекал. Пришлось делать ремонт
самостоятельно, вырубив гнилую часть потолка и восстановив
её заново.
Янчинские остались в одной комнате. У них была дочка
Алла семи лет. Я иногда играл с ней в прятки с завязанными
глазами в коридоре и кухне. Иногда мне удавалось тихо
взобраться на дверь в коридоре и сверху наблюдал, как она с
разведёнными руками пыталась меня поймать.
После освобождения Одессы, всех ребят, достигших
семнадцати лет и больше, мобилизовали. Ушел на войну и
мой друг Шурик Айхенвальд. Я его в Одессе не застал. Всех
мобилизованных ребят послали в штрафные батальоны, под
шквальный огонь противника… Шурик погиб.
Отец Шурика, Владимир Александрович Айхенвальд,
оставался в Одессе во время оккупации. Он был выкрест. Ещё
до революции его родители приняли христианство. Мама,
