После того печального случая у подъезда в памяти у меня надолго отпечатались лица родителей девочки: заплаканные, искаженные страданием. Мне было странно, что от нас скрывали правду о ее смерти. И смерти других детей. Почему не сказать, что их забрал бабайка? Почему не найти его и связать, чтобы он больше не забирал людей.
Чем больше я искал сведения о бабайке, тем большей завесой секретности окутывалась его темная фигура, что маячила за умершими людьми. Мама настойчиво, с возрастающим раздражением уклонялась от прямого ответа: кто он, как выглядит, где живет. И наконец… зачем?
Мне всё больше и больше хотелось встретиться с ним, поговорить.
И однажды мама сдалась и показала его.
Это был старик.
Он выделялся из толпы так же ярко, как черное пальто на вешалке в гардеробе могло выделяется среди серых. Ботинки его были начищены, он был опрятен и лыс… но вот борода… — патлы, торчащие во все стороны, напоминали истрепанный веник. Со спины он казался сутулым и дряхлым, ходил медленно. Голос его наверняка был сухим и безжизненным, глаза походили на тусклые монетки.
Но впечатление изменилось, когда я подошел и подергал его за рукав. Он повернулся и посмотрел сверху вниз: так, как смотрят на людей огромные скульптуры греческих богов.
— Чем обязан, молодой человек?
Я на секунду потерял дар речи, потому что… не знаю, как выразить то странное, что я понял, озарение было нечётким, не нашлось бы слов, чтобы ясно выразить пришедшую в голову мысль. Но этим и объяснялась его неуловимость. А его дымчатое, гнетущее присутствие вблизи человеческих трагедий внушало страх.
Он был молод, его голос сотрясал воздух, как корабельный гудок. И при этом казалось, будто ему столько лет, сколько вообще не живут. Его глаза… они набегали на меня, как… как падающий с небес воздушный шар. Вот-вот, если не отойдешь в сторону, он опустился, накроет тебя с головой — и попробуй потом выбраться.
Меня накрыло второй волной страха, а потом и третьей — когда я вспомнил, что видел его в толпе возле гроба девочки, которую он забрал.
— Это ты бабайка? — спросил я.
И как вы думаете, что он мне ответил, этот неуловимый Джо?
— Да, это я, малыш.
— А это правда, что ты крадешь непослушных детей?
И бабайка задумался. Это было божественное молчание. Казалось, он призывает все силы вселенной, чтобы обрушить на наглого, невоспитанного мальчишку. Темное серое облако на небе закрыло солнце и остановилось. Подул зябкий ветерок.
— Нет, малыш, неправда.
— А та девочка? — я вспомнил женщину в толпе, говорившую шепотом. — Ту девочку, про которую говорят… это правда, что…
Бабайка кивнул.
— Но зачем?!
— Я их ем.
О господи, я не верил своим ушам.
— А если я не буду мыть руки, ты и меня заберешь? Съешь?
Бабайка оглянулся по сторонам, желая убедиться в отсутствии свидетелей. Он наклонился. Я сжался от страха. От него приятно пахло мятной жвачкой и каким-то классным одеколоном.
— Ты невкусный. Это понятно и дураку.
— Да? — спросил я. — Но почему? Моя мама говорит, что…
— Спокойно, малыш. — Бабайка улыбнулся. У него были красивые, белые, очень крепкие зубы, словно специально созданные для мяса.
И тут он сказал то, что я понял далеко не сразу. Пожалуй, годы ушли у меня, чтоб осознать мудрую мысль этого потустороннего существа.
— Твоя мама, — сказал он, — говорит неправду. Чтобы ты боялся и выполнял приказы. Она сама не понимает, что враньем лишь питает твою строптивость, неповиновение… желание слушать себя и доверять только себе. Понял?
— Нет. — Я помотал головой. И вспомнил, что он сказал мне в самом начале. — Но что тогда правда?
Бабайка разогнулся в полный рост и посмотрел на часы.
— Я ем слишком послушных, малыш. Я забираю тех, кто меня боится.
Он повернулся и пошел вдоль длинной пустой аллеи.
Я долго смотрел ему вслед и наконец пошел в обратную сторону.
Мама сидела на скамейке и читала книгу.
Я сделал еще три шага и оглянулся. Но бабайка исчез.
Я посмотрел в стороны, в кроны деревьев, что нависали над песчаной аллеей.
Бабайка испарился, и наша с ним встреча оставила мне чудное, приятное послевкусие — словно бы он угостил меня диковинной шоколадной конфетой, где вместо сахара был мед марсианских пчел. Целебной конфетой, которой не пробовал кроме меня никто.
С тех пор мама ни разу не пугала меня бабайкой. Мое здоровье с каждым годом становится все крепче, а разные нехорошие штуки волшебным образом обходят меня стороной.
Но вот страх… он никуда не исчез. Где бы я ни был, куда бы ни шел, он следует рядом, как тень — всякий раз, когда в спину толкает ветер перемен. В черном пальто, начищенных до блеска ботинках и набегающими глазами, как летящий к земле воздушный шар. Древний и неизбывный, он идет в ногу со временем и бьет по слабым местам в самый неподходящий момент.
Вот и сейчас, мне сорок восемь. Меня не пугают болезни, сложные задачи и одиночество. Я и мои друзья, успешные, жизнерадостные, мы из этих — из непослушных.
