– Ты ставишь меня в тупик, – призналась она, качая головой.
Все правильно.
– Я сам себя ставлю в тупик.
– Я никогда не знаю, что ты чувствуешь.
– В половине случаев я сам не знаю. И не пытайся разобраться, это тебя разозлит.
– Ты уже меня злишь. – Она закатила глаза, но, судя по выражению лица, ей также было и забавно.
– Очень хорошо, – ухмыльнулся я, откидываясь на спинку стула, как раз когда в аудиторию зашла профессор Грейнджер.
Оставшуюся часть занятия мое внимание сосредотачивалось то на слайдах в PowerPoint, то на профиле Блю. Сказать, что я не оценил его раньше, – это еще ничего не сказать.
Чем ближе ты узнаешь человека, тем больше видишь. Снимаются слои кожи, и открывается что-то увлекательное, что-то завораживающее. Я никогда не смотрел на Блю так, чтобы увидеть больше, чем демонстрировала она сама, но люди часто носят маски, и их лица – будто не их собственные, а то, что они хотят тебе показать, что они дают тебе увидеть.
У нее был закругленный носик, не совсем пуговка, но близко к этому. Высокие скулы напоминали сахарные сливы из той дурацкой рождественской песни, которую поют люди [27]. У нее была бледная кожа, и я представил ее с загаром, но не думаю, что он бы ей пошел. Получился бы слишком сильный контраст с ее синими волосами, что-то типа солнечных лучей в бурю.
Может, я был картиной, а она могла бы быть музеем.
– На что ты уставился? – заговорила она, заставляя меня вернуться в настоящее. Вытянула меня из моей головы!
– PowerPoint.
– Две минуты назад начался перерыв.
«Ох!»
– Я смотрел на тебя.
У нее покраснели щеки. Я обрадовался, что заставляю ее нервничать.
– Представляешь меня блондинкой? – пошутила она, заводя одну прядь за ухо.
Я улыбнулся. Она выглядела бы ужасно, если бы стала блондинкой.
– Вообще такого в мыслях не было.
– Тогда почему ты на меня так смотришь?
Я не знал, как объяснить, почему я могу часами смотреть на человека, если он меня интересует. Я не мог сказать это Блю. Мои чувства ставили меня в тупик и смущали, они слишком сильно меня охватывали, меня целиком. Принять свои эмоции – одно дело, делиться ими – совсем другое.
Мама всегда говорила мне, что отношения никогда не должны быть сложными и запутанными, перебранки и споры – это часть общей картины, но никогда не весь продукт.
У нас с Блю никогда ничего не шло ровно. Она придавала мне уверенность, мне было с ней комфортно, но она выносила мне мозг. Как раз когда я думал, что все идет хорошо, оно не шло хорошо. Когда я думал, что мы продвигаемся вперед, мы делали два шага назад. И грустная правда заключалась в том, что я до сих пор чувствовал, что ничего про нее не знаю.
Ничего, но одновременно и все.
– Ты снова это делаешь, – выдала она. – Ты опять смотришь.
Я смотрел. Но на этот раз по другой причине. На этот раз я не восхищался ее красотой. На этот раз я раздумывал, как пощадить ее сердце.
– Так о чем ты хотел поговорить? – спросила я, пытаясь не отстать от Джейса, шагавшего по коридору длинными шагами.
– Я просто хотел извиниться за Хеллоуин, – заговорил он, поглядывая на меня, пока мы шли по зданию. – Мне не следовало звонить, честно. Я был слишком пьян, чтобы четко мыслить.
Значит, ничто из случившегося не имело значения. То, как он держал меня, как смотрел на меня, то, что он говорил.
Я молчала, хотя мое сердце разбивалось на куски, снова.
Джейс остановился, заставив меня остановиться вместе с ним. Не знаю, как у него это получалось, как он понимал, что что-то меня беспокоит. Это было нечто подобное шестому чувству.
– Я все помню, Блю. Я помню, что я тебе сказал перед тем, как уйти.
Его слова ударились о мой череп.
– «Сейчас ты сама себе приносишь боль», – процитировала я. – Да.
Он покачал головой, теребя пальцами бахрому моего шарфа. Это был легкий жест, но при этом интимный. Словно он хотел коснуться части меня, но не моей кожи; просто чего-то, связанного со мной, чего-то на моем теле.
– Я тебе нравлюсь, Блю?
Когда он задал этот вопрос, мне в лицо ударил порыв холодного ветра. С тем же успехом он мог бы дать мне пощечину.
– Нет. – «Врунья».
– Не говори так.
– Я недостаточно хорошо тебя знаю.
Он сглотнул.
– Это потому, что каждый раз, когда ты пытаешься меня узнать, тебе становится страшно. Ты словно думаешь, что я плохой человек, что я буду над тобой издеваться, принесу тебе боль или что-то в этом роде. Так больше не может продолжаться.
Сердце у меня в груди стучало как молот. Я почувствовала, как в кармане вибрирует телефон, но не смела посмотреть, кто звонит.
– Я не думаю, что ты плохой человек. Я никогда этого не говорила.
– Тогда почему ты не желаешь мне открыться? Мы всегда будем проводить время вместе, фактически ничего не говоря? Ты не ешь, и предполагается, что я буду притворяться, будто не замечаю этого. Ты прячешь свою кожу, и предполагается, что я никогда не стану спрашивать, почему ты не снимаешь куртку в помещении?
