Я отодвинулся, наблюдая за ней, за тем, как к ней приходило осознание реального положения дел. У нее была настоящая истерика, глаза покраснели и припухли.
Я не знал, что сказать.
Может, если бы я сам отправился к психологу, он поставил бы мне какой-то диагноз. Я тоже запутавшийся и сломленный человек. Но если бы мне не поставили диагноз и сказали бы, что я просто очень неуверенный в себе человек, который мучается от одиночества, то тогда получилось бы, что я просто неудачник со сломанной судьбой.
И это стало бы моим ярлыком.
Просто неудачник.
Я откашлялся.
– Тебе нужно принимать лекарства?
– Нет… Не знаю. – У нее дрожали пальцы, которыми она держала листы опросника, карие глаза бегали по странице, словно это был кроссворд. – Может быть? Всю жизнь я считала терапию глупостью. Я не хочу принимать таблетки, не хочу – мне совершенно не нравится мысль о том, что какая-то крошечная капсула будет контролировать мои мысли и…
Она запнулась, слова будто умерли у нее в горле.
– Если это поможет, – только и удалось сказать мне.
– Если это поможет, – тихо повторила она.
Я смотрел на нее, потому что на самом деле мог только это, я ничего не мог сделать. То есть хочу сказать, что я не обладал нужными качествами и навыками, чтобы делать что-то еще, кроме как слушать. А если ей это требуется, я ей это обеспечу.
Я не был уверен, сколько времени потребуется. Теперь я ни в чем не был уверен.
Примерно час она то начинала, то прекращала плакать, затем заснула в моих объятиях.
Я держал ее. Держал ее в объятиях и проводил пальцем по шрамам, скрытым под татуировками.
Я держал ее в объятиях, запоминая линию ее губ и очертания ее бедер.
Я держал ее в объятиях, потому что мог. Потому что в это мгновение она нуждалась во мне, а я мог исправить какое-то зло.
Я держал ее в объятиях, потому что изнутри меня грызло беспокойство, и внутренний голос подсказывал, что это, возможно, последний раз, когда я смогу это делать.
Цветы. Цветочные лепестки. Белые зимние подснежники.
Акварель. Шум дождя. Пение птиц.
Лужи и хлюпающая грязь. Красивые женщины. Красивые мужчины. Красивое всё – красивые все. Звезды.
Ночное небо. Балет. Музыка. Баллады. Солнечный свет.
Фонари. Ветер. Зеленая трава. Плитки в шахматном порядке. Книги.
Время. Люди улыбаются. Люди смеются.
Я могла бы перечислить миллион вещей и все равно не смогла бы отдать должное моему новому миру.
Наконец-то я начала все это видеть.
Наконец-то не было никакой спешки – все было просто и ценно.
Наконец-то я перестала быть пленницей в собственном мозгу.
Наконец-то я начала ценить окружающую меня красоту.
И боже, как ее было много.
На следующий день после того, как я заполнила тестовый опросник, я позвонила Стейси и записалась на три сеанса.
За последние две недели я видела ее шесть раз. Шесть сеансов я изливала душу незнакомому человеку, который больше не воспринимался как незнакомый.
Я ответила на пятьсот вопросов еще одного опросника и снова пришла к Стейси, готовясь услышать новости. Когда она сказала мне, что пограничное расстройство личности определяется по девяти критериям, а у меня восемь симптомов, я сломалась.
– Значит… – Я вытерла слезы, которые жгли мои глаза. – Что теперь? Что следующее? Я всегда буду считаться больной?
– Для начала, вы не больны, Беатрис, – заговорила Стейси. – Работать над вашим состоянием мы будем вместе, хорошо? Вы и я.
Я кивнула. Теперь у меня появилась партнерша. Я не одна.
– Для начала я пропишу вам стабилизаторы настроения в небольшой дозировке, а если потребуется, то и антидепрессанты.
Лекарства. Таблетки. У меня пересохло в горле.
– А они… Они необходимы?
– Они могут потребоваться. Мы несколько недель будем следить за вашим состоянием при этой дозировке. Если в какой-то момент вы почувствуете, что вы стали более беспокойной из-за этих препаратов и они в целом приносят больше вреда, чем пользы, приходите ко мне – и мы обсудим другие варианты, хорошо?
По ощущениям мои потрескавшиеся губы напоминали наждачную бумагу, когда я терла ими одна о другую, принося себе боль.
Стейси наклонилась вперед и успокаивающе улыбнулась мне. Она смотрела по-доброму, явно желая помочь.
– С вами все будет в порядке, Беатрис, – искренне сказала она. – Хотите – верьте, хотите – нет, но я очень горжусь вами.
«Я очень горжусь вами».
Такие слова должен говорить отец дочери.
Такими словами мать должна успокаивать своего ребенка.
Никто никогда не говорил мне таких слов.
До этой минуты.
Я согласилась начать принимать лекарства с осторожным оптимизмом.
«Если это поможет», – прозвучали слова Джейса у меня в голове.
«Все нормально. Со мной все будет хорошо».
Во время следующих сеансов Стейси задавала мне вопросы, которые задевали за живое, и мне приходилось на несколько минут выходить из кабинета. Но она всегда следила за тем, чтобы я чувствовала себя в безопасности, чувствовала, что мне ничто не угрожает.
